Свое счастье - Ирина Грекова

— А зачем вы его держите?

— Наивный вопрос! А где я найду другого? Других? Все умелые руки разбрелись по мастерским полукустарного типа, подторговывают запчастями, вообще промышляют «налево». У нас есть штатные места техников, механиков, лаборантов, а кто пойдет на такую зарплату? Это болезнь не только наша, но и других отраслей, здравоохранения например… Дай мне право вместо двух техников взять одного, но заплатить ему вдвое — совсем бы другая была картина. А так приходится мириться с Картузовым, быть ему благодарным, если он хоть раз в неделю возьмет в руки отвертку… Вообще-то научные работники у нас на самообслуживании: сами паяют, монтируют, чинят. Средние века. А что делать? Вы, надеюсь, не боитесь ручной работы?

— Меньше, чем умственной.

Кажется, дошли. Ган остановился у высокой двери:

— Сюда, пожалуйста. Только, если нетрудно, откройте сами.

Нешатов взялся за ручку. Мощный амортизатор неохотно поддался и, впустив вошедших, вернул дверь в исходное положение со злобной, явно излишней силой.

— Единственная техника, которую освоил Картузов, — это дверные пружины, — сказал Ган.

Нешатов огляделся. Картина обычная для скромных лабораторий, он их навидался на своем веку. Трещиноватые, пыльные поверху стены, распределительный щит, на кафельном полу — змеи проводов в оплетке. Отсвечивающие стекла шкафов; в одном из них сияло осенними красками отраженное дерево уличного пейзажа. Посреди помещения — массивный металлический шкаф с человека ростом, видимо, та самая машина, на которой работали. Передняя стенка была откинута; он заглянул внутрь и увидел привычные хитросплетения разноцветных проводничков, всегда напоминавшие ему кишочки животного, какого-нибудь крота… Общий вид машины был кустарно-домодельный; видимо, монтировали сами. Это ему понравилось: он, со своей отсталостью, вполне сюда вписывался. Современной светлой роскоши, знакомой по рекламным проспектам, он бы не вынес.

Поведя глазами дальше, он увидел в простенке между окнами световое табло, метра полтора на полтора, мелко выложенное сплошной мозаикой маленьких ламп. Лицом к табло, спиной к вошедшим стояла тонкая девушка в черной водолазке и косо клетчатой юбке. По плечам у нее лежали пышные волосы медно-бронзового цвета. Когда вошедшие остановились за ее спиной, она резко обернулась и на миг показала глазастое, смуглое, недоброе лицо.

В углу у пульта стоял высокий, очень красивый молодой человек в наушниках, как будто сошедший (минус наушники) откуда-то с картины старинного мастера. Так и виделась на нем богатыми складками задрапированная тога. Нешатов отчужденно отметил нежно-розовое лицо, ровные дуги бровей и младенчески чистые, удлиненные голубые глаза.

В помещении был еще один человек, постарше, в очках, небрежно, но чисто одетый; он сидел на стуле, перекинув ногу на ногу и покачивая ею с непринужденным изяществом. Впечатления изящества не нарушал даже плохо натянутый хлопчатобумажный носок, свисавший с ноги и вздрагивавший в такт ее качаниям.

— Товарищи, — сказал Ган, — я привел нашего нового сотрудника Юрия Ивановича Нешатова. Будьте знакомы.

Девушка в водолазке сухо шагнула к Нешатову и подала узкую коричневую руку:

— Магда.

— Магдалина Васильевна Вишнякова, старший научный сотрудник, кандидат технических наук, — пояснил Ган.

— Для такого длинного названия объект маловат, — скупо усмехнувшись, сказала Магда.

И в самом деле она была мала ростом и плоска, почти безгруда. Прическа мальчика-пажа — спереди челка, сзади волосы до плеч — еще усиливала впечатление недозрелости. На лице всего заметнее были глаза — большие, чрезмерно светлые, зеленые с голубизной, глядевшие прямо и требовательно. «Прелестная женщина», — сказал о ней Ган. Ну нет. Красота, пожалуй, была — тонкая, собранная, смуглая; прелести не было. Должно быть, зла, как хорек, подумал Нешатов.

Человек постарше, сидевший на стуле, снял ногу с ноги, встал и, наклонив голову, представился:

— Игорь Константинович Полынин.

— Доктор технических наук, — подсказал высокий в углу.

— Скорее санитар технических наук. Даже ассенизатор.

Неостроумно, подумал Нешатов, но Магда и высокий засмеялись.

При ближайшем рассмотрении Полынин казался еще старше, чем на первый взгляд. Волосы, пестро-седые, росли какими-то кустиками. Лицо несвежее, помятое, почти стариковское, но глаза как раз молодые, блестевшие слюдяным блеском, который почему-то казался сосредоточенным не за очками, а впереди них. Поздоровавшись, он сел и возобновил качание ногой. Каждое его движение выдавало хорошо воспитанного человека, даже это качание, которое у другого выглядело бы хамством. «Черт его знает, как это достигается?» — с завистью подумал Нешатов, чувствуя себя самого невоспитанным в каждом движении.

Молодой человек в углу снял наушники и с приветливым поклоном произнес:

— Феликс Толбин, пока без отчества и без степени.

— Все в будущем, — с улыбкой пояснил Ган.

— Будущее темно, — ответил Толбин и тоже улыбнулся. Его приветливая улыбка вспыхивала и пропадала мгновенно, как мигающий световой сигнал. Что-то было в ней завораживающее, и все же Нешатов наблюдал ее с неприязнью. В этом быстром обмене улыбками и выражениями лиц он почуял намек на что-то ему неизвестное и потому неприятное.

— Очень рад, — сказал он, чтобы не молчать. На самом деле он не был рад, напротив, ему хотелось бежать отсюда, лучше всего на улицу, где так непосредственно и просто сияло дерево.

— Но мы помешали вам работать, — заметил Ган. — Прошу продолжать опыт.

— Магда, на место! — шутливо скомандовал Полынин.

Она пожала плечами — два уголка:

— Пожалуйста. Только все равно ничего не выйдет. При свидетелях никогда не выходит.

— Магда, — мягко сказал Ган, — опыт, который не может быть повторен при свидетелях, — не опыт.

— Знаю, — резко ответила она, — это не опыт, и именно потому я не хочу его демонстрировать.

— Я вас прошу, — сказал Ган.

— Как хотите.

Она снова стала лицом к табло. Толбин вернулся к пульту и вздел наушники.

— Опыт восемьсот тридцать пять, — раздельно произнес он. — Внимание! Сигнал.

Секунда, и на световом табло последовательно, волной слева направо, начали вспыхивать оранжевые лампочки. Из них образовался прихотливо изрезанный знак — нечто вроде карлика с бородой и флагом.

— Интеграл, — сказала Магда.

Лампочки погасли.

— Ошибка, — сказал Толбин, — был подан не «интеграл», а «интервал».

— Ну, я так и знала! Опять он глотает концы. С таким диктором невозможно работать.

— А кто поручится, что в жизни вам не встретится диктор, глотающий концы? — спросил Полынин.

— Жизнь — это другое. Мы еще только пробуем. Неотлаженная аппаратура плюс косноязычный диктор…