Жестокое правление - Моника Кейн

Я знаю, что наше время истекает. Сражение снаружи затихает, но скоро одна из сторон одержит победу. Я должна положить этому конец сейчас, и есть только один способ спасти мужчину, которого я люблю, и моего ребенка. Эта мысль пугает меня, но я знаю, что должна сделать.

— Я пойду с тобой добровольно, — говорю я Саймону, сдавленным голосом. — Я не буду сопротивляться. Я не буду пытаться сбежать. Ты можешь забрать мои деньги, я буду сотрудничать, но оставь Кина здесь с Павлом.

Павел выглядит как запертое в клетке животное, готовое разорвать решетку, даже когда Чен сильнее прижимает пистолет к его черепу.

— Ни за что. Ты никуда не пойдешь с этим куском дерьма.

— Пожалуйста. — Я смотрю в глаза мужу, затем многозначительно смотрю на Кина, надеясь, что он поймет, что я пытаюсь ему сказать: спаси нашего сына. Это единственное, что имеет значение.

Павел долго и мучительно смотрит на меня. Я вижу, как в его глазах бушует война, каждый его инстинкт кричит ему, чтобы он сражался, защищал, уничтожал любого, кто угрожает его семье. Но он также знает, что один неверный шаг означает смерть для всех нас.

Саймон еще не согласился, но я знаю, что он согласится; в конце концов, это то, чего он хочет.

Тишина тянется, как натянутая струна, и нарушается только отдаленным звуком выстрелов снаружи и тихим хныканьем Кина.

Наконец, плечи Павла почти незаметно опускаются. Он знает, что я права. Он знает, что это единственный выход.

Саймон отступает, но продолжает прижимать меня к себе, а дуло его пистолета постоянно напоминает о том, как быстро все это может закончиться.

— Попробуй сделать что-нибудь героическое, и Хоуп заплатит за это. Мне нужна она живая, конечно, но до этого еще есть время, чтобы немного развлечься. И будь осторожен; у меня есть еще люди, расположенные по всему аэродрому.

Я закрываю глаза и готовлюсь к самому тяжелому моменту в моей жизни. Из моего горла вырывается рыдание, но я стараюсь оставаться сильной, пока Павел медленно опускается на колени, раскрывая объятия, несмотря на то, что Чен направляет на него пистолет.

— Иди к Павлу. Он позаботится о тебе, — призываю я Кина. Когда он отказывается двигаться, я беру его за подбородок рукой. — Дорогой, пожалуйста, — умоляю я дрожащим голосом.

— Все в порядке, дружок. Я с тобой, — успокаивает его Павел.

Кин колеблется, затем медленно отходит от меня. В тот момент, когда руки Павла обнимают его, его маленькое тело сотрясается от беззвучных слез.

Павел защитно прижимает его к груди и целует в лоб.

— Твоя мама вернется к нам. Ей просто нужно сначала кое-что сделать.

Ужас на лице Кина, когда он оглядывается на меня, почти уничтожает меня. Он выглядит таким хрупким и потерянным, и я чувствую, будто бросаю его, хотя пытаюсь спасти ему жизнь.

— Все в порядке, малыш. — Слезы свободно текут по моему лицу. — Со мной все будет хорошо. — Я смотрю Павлу в глаза, зная, что ему нужно услышать то, что я скажу дальше. — Иди со своим отцом. Своим настоящим отцом.

Все тело Павла напрягается. Его глаза приковываются к моим, расширенные от шока. Неприкрытая уязвимость в его выражении лица пронзает мое сердце. Я не планировала говорить ему об этом так, но если не сейчас, то, возможно, у меня никогда не будет такой возможности.

— Я собиралась тебе сказать, — рыдаю я, и слова льются из меня. — Клянусь, я собиралась тебе сказать, когда все это останется позади. Я хотела, чтобы ты знал, но никогда не было подходящего момента, и я боялась, и...

Павел моргает, сдерживая эмоции, смотрит на Кина, потом снова на меня. Он медленно качает головой, в его выражении лица — чистое удивление.

— Правда?

Я могу только кивнуть, а он крепче прижимает Кина к себе, понимая, что это не просто ребенок, которого он полюбил, а его собственная плоть и кровь.

— Хватит, — рычит Саймон. — Убирайся отсюда, Федоров. Забирай свое отродье и наслаждайся тем немногим временем, которое у тебя осталось. Хоуп теперь принадлежит мне, и она даст мне настоящего наследника, а не какого-то русского полукровного урода.

Чен грубо хватает Павла за руку, все еще прижимая пистолет к его ребрам. Павел мог бы разорвать Чена голыми руками, если бы захотел, но с Кином на руках и нашими жизнями, висящими на волоске, он этого не делает.

— Двигайся, — рычит Чен.

Павел поворачивается в последний раз, когда их выталкивают к выходу, и его взгляд говорит мне все, что он не может сказать вслух.

Я люблю тебя.

Я вернусь за тобой.

Это не конец.

Дверь самолета закрывается за ними окончательно прожигая дыру в моей груди. Стрельба снаружи стихает, остается только звук моего учащенного сердцебиения.

— Докладывай, — рычит Саймон в рацию.

— Все агенты Синдиката уничтожены, сэр, — раздается потрескивающий ответ. — Территория безопасна.

— Хорошо. Убейте Федорова и мальчишку. Они уходят через задний выход.

— НЕТ! — Крик вырывается из моей души, когда чистая, животная паника наполняет мое тело.

Саймон предал меня. Он солгал. Он никогда не собирался оставлять их в живых.

Слепая ярость поглощает все рациональные мысли. Я со всей силой, на которую способна, бью его локтем в ребра, чувствуя, как что-то ломается. Он хрипит, ослабляя хватку настолько, что я могу повернуться и ударить его коленом в пах.

— Ты обещал! — кричу я. Даже с завязанными руками отчаяние делает меня жестокой. — Ты сказал, что отпустишь их! Я даю тебе то, что ты хотел, ты лживый кусок дерьма...

Снаружи самолета раздаются два выстрела, резкие и окончательные.

Этот звук останавливает мое сердце.

Павел и Кин. Два человека, которых я люблю больше всего на свете.

Из моего горла вырывается вопль, но я чувствую, как будто я парю над своим телом. Что-то внутри меня умирает — та часть, которая надеялась, боролась, верила в завтрашний день — увядает и превращается в пепел.

Я падаю на пол, мое тело сгибается, а рыдания сотрясают грудь.

Их больше нет. Весь мой мир исчез.

— Борись, сколько хочешь, но это ничего не изменит, — бросает Саймон, сильно ударяя меня ногой в живот. — У меня есть два запасных пилота, мы взлетим через несколько минут.

Он указывает на двух мужчин, входящих в салон, и я слышу, как они направляются к кабине пилотов. Двигатели