Пари на брак - Оливия Хейл

не умирала, — яростно говорит он. — Да, я принял несколько неудачных решений, но я исправлял их. Пока ты и твой отец не появились, скупая все эти акции, загнав Пейдж в ужасное положение. Я помог бы ей выпутаться. А она обратилась к тебе. Ты — дьявол во всей этой истории.

— Ты защищаешь свое эго, — говорю я. — Не компанию. Мы оба это знаем. Не оскорбляй меня, притворяясь, что это не так.

— Эго? Ты разберешь ее до основания и уничтожишь труд трех поколений Уайлдов. Это последнее, что у нас осталось от этой семьи. И разве ты не видишь, что творишь? То, как ты все это обнажил? Это навсегда запятнает наше наследие.

— Наследие, — произношу я. Это слово не выходит у меня из головы с самого дня моего рождения.

Бен тоже потерял брата в результате несчастного случая. Он тоже стал одержим: подготовкой, защитой, управлением и сохранением того, что осталось от его семьи.

Гнев заставляет пульс учащенно биться. Наследие не значит ничего, если у тебя нет семьи, которую стоило бы защищать.

И внезапно я чувствую себя чертовски уставшим.

Он звучит, как я. Как тот, кем я был до встречи с ней.

— Ты думаешь, что защищал наследие своей семьи, — говорю я. — Но ты помог его уничтожить. Ты мог быть ей семьей. Ты мог быть наставником. Но теперь… если ты снова приблизишься к ней, я уничтожу тебя.

— Попробуй, — говорит он.

Он настолько одержим своим тщеславием, что готов отдать что угодно, пожертвовать кем угодно, лишь бы поддержать собственный образ. Где-то на извилистой дороге жизни перед Беном Уайлдом был выбор. И он сделал не те решения.

Он мог бы иметь Пейдж в своей жизни.

Вместо этого он потерял ее.

— Проверь свою почту, — говорю я ему.

На том конце провода — пауза. Затем я слышу еще один резкий вдох и понимаю, что он изучает отправленные мной подробности.

— Кажется, ты забыл в своих иллюзиях, но у меня есть доступ ко всем документам «Mather & Wilde» за время твоего руководства. Твою финансовую репутацию не назовешь… чистой, верно?

Он тяжело дышит в трубку.

— Но ее акции все равно не принадлежат ей. В завещании сказано: выйти замуж за любовь всей твоей жизни. Я женился на своей прекрасной бывшей жене, чтобы получить свои акции, мой брат поступил так же.

— Эта формулировка в завещании тоньше бумаги, и ты это знаешь.

Его голос становится тихим.

— Пейдж никогда не понимала, чего стоит вести за собой. Ожиданий и давления, необходимости нести нечто большее, чем ты сам. Я не мог позволить этому провалиться. Поэтому я продолжал расширяться. Оно не должно было рухнуть.

— Бен, давай начистоту. Я могу сделать так, что ты будешь выглядеть самым некомпетентным человеком, когда-либо жившим на свете. Ты больше никогда не получишь работу. Тебе не предложат места ни в одном совете директоров. Твое имя станет персоной нон грата в мире моды. Ты знаешь, что я могу это сделать. Я знаю всех, и все знают меня. Какие бы друзья у тебя ни были, они отвернутся от тебя в тот же миг, как я направлю на это всю мощь «Maison Valmont».

На том конце провода воцарилась тишина, но я знаю, он слышит каждое слово.

— Ты построил свою репутацию и семью на наследии, но я позабочусь, чтобы все узнали, кто ты на самом деле, — говорю я. — Твоя безрассудная, женоненавистническая игра против молодой женщины… Как насчет того, чтобы позволить миру судить, кто действительно погубил компанию: ты или Пейдж, хм? Я готов рискнуть.

— Ты не сделаешь этого, — говорит он. — Тебе важна твоя репутация.

Возможно, в другой день. В той жизни, что была до того, как Пейдж ворвалась в мою, с сияющими глазами и острым языком. Но теперь есть вещи поважнее.

Но не для Бена. У него осталась только репутация. Это последнее, за что он цепляется.

— Нет. Мне важна Пейдж.

— Она моя племянница, — говорит Бен.

— Нет. Она моя жена, — рычу я в ответ. — А ты потерял право называть ее семьей. Ты больше никогда не свяжешься с ней, если только она сама не захочет. Бен, я всегда побеждаю. Ты это знаешь. Поэтому ты так долго боролся со мной. Но у тебя больше нет карт в рукаве, а все они теперь у меня. Сдайся, пока не потерял и того немногого, что у тебя осталось.

— Чтоб тебя, — бормочет он. Но голос его слаб и дрожит, и я уже чувствую вкус победы.

— Это не то, что я хочу услышать.

— Ладно, — говорит он. — Ладно, ты победил. Я понял.

— Хорошо. Теперь я разошлю эти документы остальной части моей команды с четкими инструкциями обнародовать все это, если ты снова поднимешь палец.

— Я понял, — выдавливает он сквозь зубы. — Мне жаль мою племянницу, знаешь ли, если ей придется проводить с тобой каждый день.

— О, делаешь вид, что тебе не все равно? Как мило. Прощай, Бен. Мы больше не будем разговаривать.

— Нет, не будем, — бормочет он.

Трубка замолкает. Я откидываюсь в кресле и делаю несколько глубоких вдохов. Черт. Он сказал это, чтобы задеть меня, и все же это ранит. «Мне жаль мою племянницу, если ей придется проводить с тобой каждый день».

Единственное, о чем я могу думать — это Пейдж. Ее лицо сегодня. Она выглядела такой опустошенной.

Это должно отвадить его от нее. Но этого недостаточно, чтобы бороться с призраком в комнате, с чувством вины, сжимающим ребра.

Я никогда в жизни ничего не хотел так сильно, как ее любви.

И нет никаких шансов, что я ее заслуживаю.

Все, чего она хотела — спасти свою компанию. Она никогда не хотела выходить за меня замуж, не хотела мелькать в новостях. Она никогда не хотела ничего из этого.

И она стала мишенью только из-за меня.

Мой отец и я вбили клин в ее отношения с Беном, годами скупая акции «Mather & Wilde». Удар, который я нанес, реализовав эти права через несколько недель после того, как узнал о Бене и моей сестре. Она не оказалась бы в этой ситуации, если бы не я.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не прижать ее к себе тогда и не просить прощения. Вместо этого я сделал лучшее, что мог. Я пообещал ей, что она больше никогда не пострадает из-за действий ее дяди.

Когда я выхожу из кабинета, уже почти полночь. Дверь в мою спальню закрыта. Она, должно быть, легла. Я закрываю глаза,