В ловушке - Вера Холлинс

Айзек поднял брови.

— Так ты слышала слезливую историю от Блейка, а? Думаю, это хорошая история, чтобы рассказать, если хочешь залезть к девушке в трусики.

Блейк не отреагировал, и я сомневалась, что он вообще слышал Айзека, потому что он был потерян в своем собственном мире.

Я плюнула в лицо Айзеку во внезапном порыве смелости и гнева.

— Ты болен.

Лоуренс остановился, словно ожидая, чем все это закончится. Айзек скривился и вытер мою слюну с лица, медленно шагнув ко мне.

— Сука. — Он сильно ударил меня по щеке, и я споткнулась о Лоуренса. Моя кожа горела, словно в нее вонзились тысячи иголок.

Проклиная Айзека, Блейк попытался встать на ноги, но Айзек перешагнул через него и ударил его в висок рукояткой пистолета, отчего он снова упал.

— Сядь, мать твою, на место, — выпалил Айзек.

— Нет, Блейк. — Мои ноги сами собой двинулись к нему, но Лоуренс схватил меня за волосы и дернул назад, вызвав жгучую боль в голове.

— Я еще не закончил, — прошипел он мне в ухо. — Так что не двигайся, черт возьми. Ты тоже, крутой парень. Сделай движение, и я вырву ей волосы.

С хныканьем я оглянулась на Блейка, когда Лоуренс связал мне лодыжки, мои глаза наполнились слезами. Мы не отводили взгляд друг от друга, пока Лоуренс не закончил и не подтолкнул меня сесть рядом с ним. Я потеряла равновесие и сползла по стене, приземлившись на землю с глухим стуком.

Лоуренс и Айзек посмеялись надо мной, получая от всего этого тошнотворное удовольствие. Я проверила веревки на запястьях. Они были слишком тугими. Я никак не могла их ослабить.

— Увидимся через некоторое время, — сказал нам Лоуренс, подмигнув, и они вышли из подвала.

ГЛАВА 27

На нас навалилась густая тишина. Ее заполняли лишь прерывистое дыхание Блейка и громкий стук моего сердца. Моя кожа горела от тугих веревок, а щека тупо пульсировала волнами. Я прислушивалась к звукам сверху, но их не было. Шок медленно проходил, и я начала осознавать всю серьезность ситуации. Мы могли оказаться в ловушке на несколько дней. Они могли пытать нас, как хотели, и мы, скорее всего, погибли бы.

Сколько времени пройдет, прежде чем они вернутся?

Мой желудок скрутило, а дыхание стало неровным, и я заставила себя успокоиться.

— С тобой все в порядке? — Спросил он меня. — Щека сильно болит?

Я посмотрела на него и поморщилась от крови, которая текла по его лицу с его головы. Его щека уже была в синяках, порез на ней был кровавым.

— Немного, но я в порядке. А ты?

Он поморщился, изучая мою щеку, и я предположила, что там формируется синяк.

— Пытаюсь. — Он выругался. — Вот сукины дети. — Он прислонился головой к стене и закрыл глаза, глубоко вздохнув. — Прости.

— Тебе не за что извиняться.

— Есть за что. Это моя вина.

— Нет, Блейк, это не твоя вина. Не делай этого с собой. Это не твоя вина, что они ненормальные.

— Но ты бы никогда не попала в эту ситуацию, если бы не я.

— Эй. — Я придвинулась к нему ближе, пока наши тела почти не соприкоснулись. Я толкнула его плечом, выдавив легкую улыбку. — Знаешь, чувство вины не выглядит на тебе привлекательным, — поддразнила я его, надеясь отвлечь его достаточно, чтобы замедлить его прерывистое дыхание. Измученное выражение на его лице было постоянным с тех пор, как мы вошли сюда. — Или страх. Где этот большой, страшный Блейк?

Он не ответил, его глаза были плотно закрыты, когда он глубоко дышал.

— Просто дай мне немного времени, — сказал он через некоторое время. — Поговори о чем-нибудь.

— О чем?

— Все, что угодно, подойдет.

— Ладно, так… — Я оглядела унылые серые кирпичи, окружавшие нас, в поисках темы для разговора. — Я люблю петь перед зеркалом и представлять, что я в своем собственном музыкальном клипе.

Я улыбнулась, хотя мне совсем не хотелось улыбаться. Если бы это был любой другой день, я бы смутилась, но сейчас мне самой нужно было отвлечься, немного нормальности в этой совершенно ненормальной ситуации.

— Я беру свой дезодорант, представляю, что это микрофон, и пою от всего сердца. Я слишком часто теряла голос, потому что притворялась Адель, беря все эти нелепо высокие ноты. Однажды мой младший кузен, которому тогда было девять лет, застал меня за этим занятием и не мог перестать смеяться. Он сказал, что я звучу как курица, накачавшаяся гелием. Он даже рассказал об этом моим другим кузенам, и они неделями надо мной издевались.

Я не поняла, когда у меня начали течь слезы. Я скучала по своим кузенам. Я скучала по своей семье.

— Я пою с тех пор, как была маленькой. Мама говорила, что я пела другим детям перед сном в детском саду. Можно сказать, что они были моими первыми слушателями. — Я издала пустой смешок и быстро моргнула, чтобы убрать слезы из поля зрения. — И говоря о первых, мой первый поцелуй был таким глупым, если его вообще можно считать поцелуем. Мне было четыре года, и мальчик в моем дошкольном классе решил, что было бы неплохо прижаться своими губами к моим губам перед всеми. Он сказал, что видел, как это делали его родители, и хотел узнать, что это такое. — Хихикнула я, качая головой.

— Что ты сделала?

— Я ничего не сделала тогда, но на следующий день, пока он спал, я нарисовала на его лице маркером. К тому времени, как он проснулся, все его лицо было покрыто фиолетовыми сердечками и цветами.

Он впервые улыбнулся, все еще прислонившись головой к стене с закрытыми глазами.

— Хорошая девочка. — Он дышал уже не так тяжело, как раньше. — Я никогда не говорил тебе, что я чувствовал, когда услышал, как ты поешь у Хейдена, — продолжил он. — У тебя было такое выражение лица, которого я никогда раньше не видел. Ты так увлеклась этим, и мне показалось, что я увидел совершенно другого человека. Ты меня прямо тогда ошеломила. Ты потрясающая певица.

Проблеск тепла разлился по сплошному холоду в моей груди.

— Спасибо. Я всегда была так неуверенна в своем голосе, так что… да. Спасибо.

Он посмотрел на меня.

— Тебе не в чем сомневаться. Ты умная, талантливая… красивая. Ты такая красивая, Джесси.

Его слова и мягкий взгляд в его глазах успокоили меня, заставив