Ирландское сердце - Мэри Пэт Келли

Эдди перевернул страницу.

– Гертруда расслабляет своих моделей так же, как и вы. Видите эту мать с дочкой? Семью, сидящую у окна? Никакой скованности, все естественно.

– Так вот что делает искусство? – спросила я. – Оно заставляет людей увидеть мир по-другому?

– Да, я бы так сказал, – кивнул он.

– Нечто подобное говорил мне Анри Матисс, – сказала я.

– Вы знакомы с Матиссом?

Я рассказала о нашей встрече у Стайнов. А он сообщил мне, что Матисс выставлял свои работы в той же галерее, где свои фотографии показывала Гертруда.

– А он не возражал, чтобы его картины вывешивали вперемешку с фотоснимками?

– Он был в восторге, – улыбнулся Эдди.

Я описала ему инцидент в Чикаго с «Волосатым Матрасом», и он захохотал.

– Когда художник не может посмеяться над собой, его песенка спета. А теперь покажите мне другие ваши фотографии, – попросил он.

Я разложила перед ним снимки Молли Чайлдерс, Алисы Миллиган, Алисы Стопфорд Грин и других конспираторов.

– Послушайте, какие интересные лица! Но этих женщин что-то связывает, какая-то общая цель. Это не случайные туристки.

Я разложила фотографии веером.

– Да, мое первое впечатление оказалось правильным. У вас есть особый талант. Погодите минутку.

Эдди ушел в кладовку и возвратился оттуда с коробкой. Он поставил ее передо мной на стол. На ней был нарисован индейский вождь.

– Продолжение от Баффало Билла? – попыталась угадать я.

– Не совсем.

Он извлек оттуда фотокамеру. Сначала я приняла ее за корпусный «Кодак». Ну вот, замечательно: после всего этого он видит во мне лишь любителя. Но Эд раздвинул камеру, и теперь было видно, что объектив выдвигается на чехле гармошкой.

– Это «Сенека», – пояснил он, – сделанная в Рочестере одной компанией, которая раньше входила в структуру «Кодак». Однако сейчас они независимы. Вообще, они производят любительские камеры, но эта – для профессионалов. Здесь хорошая оптика, а пленка светочувствительная. Вам это подойдет.

– Хм-м-м, – неуверенно промычала я. – А они очень дорогие?

Ну сколько я могу ему предложить?

– Конкретно эта недорогая, – ответил он. – Потому что я хочу вам ее подарить.

– Ох, спасибо большое. Только я не могу принять такой подарок.

– Берите, – сказал он и сунул коробку мне в руки.

Она была такая легкая! Ее я смогу пронести с собой куда угодно.

– У меня и так уже слишком много аппаратуры, – продолжил Эдди. – А в Нью-Йорке я смогу достать себе другую такую же. Только что получил их последний каталог. Постоянно выходят новые модели.

Он развернулся, выдвинул ящик стола и протянул мне толстый бумажный каталог. Я положила камеру, чтобы рассмотреть его. На обложке был изображен индейский вождь с камерой «Сенека» в руках. Внутри индейские воины и красивые индианки предлагали фотографам испытать эту камеру.

– А почему индейцы? – спросила я у Эдди.

– А почему бы и нет? Фотография все еще в новинку. По-моему, благородный дикарь для рекламных целей ничем не хуже любого другого человека.

– Благородный дикарь, – повторила за ним я.

Именно такими видят ирландцев британцы. Интересно, могли бы лепреконы рекламировать английский чай? Оскорбительно. Но какая, к черту, разница? Камера мне действительно нравилась. Была бы она у меня раньше, я могла бы сделать гораздо более интересные снимки Молли Чайлдерс и трех Алис. Мод с радостью стала бы позировать мне. И тому, что она могла бы придумать при этом, просто не было бы конца.

– Самое лучшее в этой камере то, что с ее помощью вы можете застать свой объект врасплох, – объяснил Эдди.

Мне вспомнились моменты, свидетельницей которых я становилась: Мод гладит Изольду по голове; Шон косит глазами; Питер Кили склонился над манускриптом; отец Кевин сидит, вытянув ноги к огню. Откровения. Но можно ли делать деньги на вещах обычных?

Эдди спрятал камеру назад в коробку.

– Кто-то же должен запечатлеть то, что будет твориться в Париже на протяжении последующих нескольких лет, когда война действительно начнется.

И снова «когда». Никаких «если».

– Этот город заслуживает того, чтобы люди помнили, каким он был, – сказал он.

– О, Эдди, в ваших устах это прозвучало очень мрачно.

– Так оно и есть, – ответил он.

– Работы нет, – доложила я мадам Симон, вернувшись в ее студию уже перед самым закрытием. – Зато теперь у меня есть собственная фотокамера.

Я начала показывать ей аппарат, когда с улицы послышались крики. Мы открыли окно. Мальчишка газетчик выкрикивал во весь голос:

– Archduke Ferdinand assassiné. Austria et Serbia en guerre^[143].

Я сбежала вниз, купила газету и принесла ее мадам Симон.

– Imbeciles!^[144] – возмутилась она и рассказала мне, что сербский студент убил кронпринца Австро-Венгерской империи. – И чего он этим добился? – вопрошала она. – Только войны.

А я вспомнила слова Мод о том, что они с Макбрайдом на свой медовый месяц ездили в Гибралтар, потому что там в это время должен был находиться король Эдуард.

– Мы планировали застрелить его, а потом покончить с собой, – объяснила мне она.

– Классное начало семейной жизни, – сказала я ей тогда.

А что было бы, если бы им это удалось? Я представила британскую армию, которая наказывает Ирландию так, как сейчас Австрия накажет Сербию.

– Сербия точно долго воевать не сможет, – заметила я. – Так что война, наверное, будет короткой.

– У Сербии есть союзник – Россия, – возразила мадам Симон. – А Франция – союзник России. В свою очередь, у Австрии союз с Германией.

– Нет, ну действительно, мадам Симон, неужели все они не видят, что все это лишь поступок одного сумасшедшего студента? Посмотрите на нас, американцев: когда Джон Уилкс Бут убил Линкольна, мы ведь не развязали гражданскую войну снова. И у этих политиков тоже наверняка есть здравый смысл.

– Боши, – вздохнула она. – Боши двинутся воевать. Вот увидите.

Теперь я, как и все остальные, буквально глотала свежие газеты, изо всех сил анализируя французский текст. Разумеется, весь мир не мог ввязаться в войну из-за того, что у девятнадцатилетнего студента немного поехала крыша. Велась масса всяких переговоров, и было множество спекуляций по поводу их исхода. Сербия унижалась, но Австрию это не удовлетворяло, поскольку за спиной у них стояла Германия. «Вперед, – науськивала она австрийцев, – захватите Сербию, а мы вам поможем. А если русским это не понравится, пусть они попробуют повоевать с нами». А что будет, если вмешается Франция? Наша армия достаточно сильна, чтобы победить их всех. Говорят, немецкий канцлер сказал: «Возможно, воевать нужно прямо сейчас, пока противник не стал сильнее».