Бог Монстров - Кери Лэйк

Мужчины отходят от двери, и я слышу, как Аттикус спрашивает:

— Все еще не ест?

— Нет, — отвечает Титус. — Я не хочу принуждать ее, но скоро у меня не будет выбора.

Обещание его слов возвращает меня в тот день, когда охранники насильно кормили меня, и при воспоминании об этом в моем животе поднимается волна беспокойства. Я сворачиваюсь калачиком, задыхаясь от надвигающейся паники, и закрываю глаза, мысленно считая от десяти, как моя мать часто говорила делать моему отцу, когда у него случались приступы.

Десять, девять, восемь, семь, шесть…

Мышцы живота расслабляются, я делаю глубокие вдохи через нос.

Титус не заслуживает этого. Он не заслуживает видеть меня такой, но путь к тому, чтобы снова чувствовать себя нормальной и здоровой, кажется слишком долгим путешествием сейчас. Пройти этот путь — значит встретиться лицом к лицу с Ремусом. Это значит помнить все мерзости, которые он мне сделал. Некоторые я заперла так глубоко в своей голове, что не знаю, вспомнила бы я их вообще.

Другие воспоминания преследуют меня в течение дня. Налетая в редкие моменты удовлетворения, когда я меньше всего этого ожидаю.

— Есть что-нибудь о Джеке? При звуке вопроса Титуса я поворачиваюсь к двери, навострив уши.

— Нет. Пока нет.

Джек. Моя голова цепляется за это имя.

Горячая кровь стучит в моих венах.

Мои мышцы пробуждаются от дремлющей расслабленности и напрягаются под кожей.

Впервые за долгое время я чувствую, как что-то шевелится внутри меня.

Цель.

В соседней комнате щелкает дверь, и мужские голоса превращаются в бессвязные звуки, как будто они стоят снаружи и еще что-то обсуждают. Мысли о Джеке продолжают кружиться в моей голове, как куча разметанных ветром листьев. Шелестящий шум, который так и просится быть услышанным, отвлекает меня от непрекращающихся видений Ремуса.

Дверь снова закрывается. Шаги. Какой-то лязг на кухне. И несколько минут спустя воздух наполняет аромат бульона, впервые за несколько дней щекоча мой желудок. Шаги приближаются к моей комнате и замирают у двери.

Остановившись на мгновение, он фыркает, прежде чем войти в комнату.

— Я не хочу принуждать тебя, Талия. Но я не буду стоять в стороне, пока ты чахнешь. Тебе нужно что-нибудь съесть. В его голосе слышится хрипотца, и я ненавижу себя за то, что довела его до такого уровня истощения.

Я переворачиваюсь и принимаю сидячее положение.

Его глаза вспыхивают от удивления, прежде чем он опускает их со своим обычным постоянным хмурым выражением.

Я выдыхаю через нос и киваю.

— Хорошо. Я попробую.

Странно видеть, как этот взрослый, грозный мужчина наклоняется ко мне, энтузиазм скрыт за суровым выражением его лица, когда он опускает ложку в миску. Твердой рукой он отправляет ее мне в рот, и я охотно пью.

Вкусный бульон, который он, должно быть, приготовил из мяса оленины, согревает мою грудь и желудок, когда я проглатываю его обратно, и я издаю легкий, непроизвольный стон.

С облегчением приподнимая брови, он снова опускает ложку и наполняет ее, отправляя в рот еще один кусок, который я с жадностью поглощаю. Он делает это еще дважды, пока я сама не беру ложку и не ем без его помощи.

Чтобы не смотреть, как от такого простого действия с моей стороны загорается его лицо, я смотрю вниз на его предплечье, лежащее на бедре, разглядывая длинный неровный шрам, который тянется от локтя до запястья.

Слабый и белый, я видела его раньше, но у меня не хватало смелости спросить об этом.

— Что это за шрам?

Не потрудившись взглянуть на шрам, он проводит пальцем по всей его длине.

— Много лет назад.

— Почему?

Прежняя мрачность возвращается на его лицо, и он качает головой.

— Не имеет значения.

Я снова смотрю вниз, теперь уверенная, что, что бы это ни было, в тот момент это вывернуло его наизнанку так же, как я чувствую себя сейчас.

— Пожалуйста, скажи мне.

Может быть, это отчаяние, сквозящее в моем голосе, заставляет его на мгновение задуматься над просьбой, потому что Титус, которого я узнала, не склонен к компромиссам.

Он кивает и отворачивается от меня, как будто ему невыносимо смотреть на меня.

— Мне было двенадцать. Может быть, тринадцать. Когда мы впервые получили инъекции, мы испытывали невыносимую боль. Док Левинс сделал тебе те же самые несколько инъекций, пока ты была в отключке. Иначе я не смог бы наблюдать за тобой… Его хмурый взгляд усиливается, и он качает головой. — После инъекции нас помещали в темную комнату с сенсорной депривацией, которая должна была привести нас в чувство. Мы не могли слышать. Не могли говорить. Не могли видеть. Но я мог чувствовать. Под потоком боли, пронзившей мое тело, я почувствовал невыразимые вещи, которые со мной сделали.

Он скрежещет зубами и потирает руки, но его слова холодны и отстраненны. Он не плачет, когда произносит их. Ни единой слезинки, когда он рассказывает о том, что с ним случилось, и я завидую его распаду. Я завидую его способности говорить так свободно, как будто пострадал кто-то другой, а не он.

Я не могу.

Даже сейчас слезы наворачиваются на мои глаза, когда я вспоминаю, как сидела в той камере после того, как Ремус добился своего со мной, лежу, свернувшись калачиком от боли. Как будто я лежу в той комнате рядом с Титом, я могу каким-то образом почувствовать и понять его страдания. Боль расцветает в моей груди при мысли о том, что такой юный мальчик переживает подобное.

— Это стало рутиной. И я стал неохотно участвовать в инъекциях, зная, что всегда следует за этим, что приводит к наказанию. Еще больше боли.

— Кто это с тобой сделал? Спрашиваю я, замечая дрожащий тон своего голоса.

— Один из охранников. Когда я стал старше и сильнее, он перешел к другим мальчикам из проекта Альфа. Он постукивает пальцем по виску и хмурится. — Даже когда мой разум и тело готовились к борьбе и терпению боли, моя голова была сосредоточена на воспоминаниях о том двенадцатилетнем мальчике. Итак, когда однажды ночью я застал охранника одного, курящего сигарету, я оттащил его в темный угол и выпотрошил голыми руками.

— Ты пытался покончить с собой в детстве?

— Нет. В этом-то и проблема. Даже после того, как он ушел, я все еще был заперт в этих воспоминаниях.

— Тогда лучше не становится. Это никуда не исчезает.

— Становится легче, но нет. Это никогда не пройдет. Переживи это, Талия. Лучшее, что ты можешь сделать, это выжить и продолжать идти вперед. Не дай ему победить.

Я смотрю на свое отражение, танцующее на поверхности оставшегося водянистого бульона в миске.

Усталая. Избитая. Поражение смотрит на меня снизу вверх и разжигает угли гнева, все еще тлеющие внутри меня.

Маленький огонек жизни, который все еще горит внутри. Кивнув,