Горькие травы - Кира Козинаки

— Петь, я монстера — шепчу.

— Это какая-то новая игра? — озадаченно спрашивает он. — Я должен сказать, что я одуванчик?

— Ты дуб.

— Почему?

— Ты пахнешь дубами.

— Ммм. А ты пахнешь…

— Кокосиком?

— Иногда. Но чаще… — он втягивает носом воздух откуда-то между прядей моих волос, оставляя крошечный поцелуй за ухом, — чаще ты пахнешь домом.

И если на моём сердце ещё и оставались монструозные кружева, то в эту секунду они окончательно зарастают, плотно сплавляются, склеиваются, скрепляются любовью. А я льну к губам Петра, по-прежнему теряясь от его совершенства, от его вкуса и запаха, от желания отдаться ему без остатка, позволяя всё во мне перемешать, впиться пальцами в горящую кожу на пояснице, завязать во мне новые узлы.

Я выдыхаю стон, когда его руки находят мою грудь под худи — кажется, я забыла надеть лифчик. Кровожадно прикусываю его губу, ожидая, что она лопнет, а я смогу отведать амброзии, вдоволь напиться амритой, захмелеть от экстаза и выбить святость этого поцелуя на камне. Превращаюсь в комок оголённых нервов, сгораю от нетерпения, непроизвольно двигаю бёдрами в ритме первобытного танца, выгибаю спину, сжимаю пальцами его волосы, жажду сорвать с себя одежду и наполнить себя им, пометить его собой, потому что вроде бы там, на горизонте моего небосвода, я смутно начинаю видеть заснеженные непальские пики, освещённые карминово-красным пламенем долгожданного рассвета. Но тут где-то за пределами нашего вновь созданного мира резко рявкает автомобильный клаксон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я вздрагиваю, вжимаю голову в плечи, прижимаюсь к Петру, пытаясь спрятаться и укрыться, а он смотрит через моё плечо, и в его мгновенно почерневших глазах столько угрозы, что я на секунду пугаюсь. Но потом узнаю эту боевую стойку: он просто готов защищать. Защищать кого-то важного — например, свою женщину.

— Козлина, — сквозь зубы шепчет он, потом усмехается и расслабляется.

— Кто там?

— Покровский. Отыгрывает пантомиму «вспомни о двадцатой статье КоАП».

— И это про?..

— Мелкое хулиганство, нарушение общественного порядка.

— Ну почему всякий раз, когда я оказываюсь в твоей машине, я обязательно что-нибудь нарушаю? — ворчу я, оборачиваясь и видя, как «ауди», моргнув фарами на прощание, покидает парковку.

— Ась, — с жаром произносит Пётр, крепко меня обнимая, — я очень хочу отвезти тебя домой и нарушить все возможные законы, включая физические и божьи, но сейчас нам нужно ехать в «Пенку». Там Ритка накосячила, паникует и говорит, что нам грозят судом.

— Ритка? Что она могла сделать? Добавить в кофе соли?

— Нет, там что-то с фотками в инстаграме.

Вмиг холодею, поправляю худи и слезаю с его колен.

— Поехали. Я её убью. Ты на каких делах специализируешься? Отмажешь меня, если что?

— На гражданских, Ась, — смеётся Пётр, шаря рукой под креслом в поисках моего телефона. — Но наш недоделанный габитоскопист Данилушка имеет связи в нужных структурах, так что не переживай, прорвёмся.

— Эх, надо было посмотреть на весь состав «Казуса», прежде чем выбирать себе мужика. Даня и попроще будет, пословоохотливее, он что видит, о том и поёт, не то что некоторые, которые молчат годами. Ну что поделать, придётся довольствоваться тем, что осталось.

— Ась?! — вопросительно, настороженно, предупреждающе, со взглядом исподлобья и проявившимся заломом между бровей.

И я улыбаюсь, снова бросаюсь к нему, уверенно расправляю залом пальцем, прижимаюсь губами к уху и шепчу:

— Но ты — любимый.