Горькие травы - Кира Козинаки

Глава27

Их называли монстрами.

Беспощадными чудовищами, живущими на границе тёмной влажной сельвы и сухой колючей саванны. Приманивающими, оглушающими, опьяняющими, высасывающими силу, протыкающими плоть своими щупальцами и сжирающими заживо. О них ходили легенды, их боялись, ими пугали — маленьких южноамериканских детей и достопочтенную публику Старого Света. Их называли монстрами.

Пока один храбрый путешественник не рискнул отправиться в Мату-Гросу, чтобы, отбросив предрассудки, попытаться их найти и приручить. И узнал, что они действительно приманивают, но не наркотическими ядами в тонком аромате своих цветов, а тенью причудливых метровых листьев в форме рваного, раненого сердца. Они не высасывают силу, а даруют её, питая путников сладкой мякотью своих плодов. У них нет щупалец, только тянущиеся к свету, к людям, к миру воздушные корни, которые обнимают, обвивают и крепко к себе прижимают, чтобы не убить, но стать последними объятиями для ослабевшего, умирающего от жажды животного или истекающего кровью солдата на губительном фронте Чакской войны. Они спасают, и на краях их огромных листьев выступают капли клейкого сока — их слёзы.

Их называли монстрами, считая убийцами и людоедами, а они всё это время ждали, пока кто-то найдёт их в дождевых лесах Амазонии и поймёт, что монстера — это не только чудовище, но и чудо.

Мы возвращаемся в город утром десятого января — в последний день новогодних каникул. В моей квартире пусто и тихо, лишь внезапно потревоженные пылинки кружат в острых лучах солнечного света. Я бездумно следую привычному алгоритму: поставить телефон на зарядку, наполнить Германа горячим кофе, полить цветы, минут двадцать потоптаться под тёплым душем, смывая былое, тяжёлое, неисправимое. А потом влезаю в кигуруми, возвращаюсь в гостиную и замираю рядом с кадкой с монстерой.

Однажды, много месяцев назад, будучи в торговом кураже, я продала её. Но на следующий день со мной связалась покупательница и сообщила, что передумала, поскольку начиталась в интернете статей про монструозную сущность этой лианы, энергетический вампиризм и обязательную смерть владельца от асфиксии. Тогда я подумала, что нет никакого смысла убеждать взрослого человека, что всё это голословность, суеверия и прочий обскурантизм, поэтому вернула деньги, убрала фотографии своего домашнего чудовища с сайта и решила оставить его себе навсегда. И теперь понимаю, что была права.

Потому что это моя монстера — пугающая одних и спасающая других. Сложная, запутанная, нелогичная, чудовищная и чудесная. И сейчас, когда я касаюсь рукой плотных стеблей, пропускаю пальцы в прорези на крупных сердцевидных листьях, я чувствую, что пришло время принять монстеру в себе. Принять себя. И пойти к человеку, который, кажется, принял меня раньше, чем я сама это сделала.

Который не сражался с монстрами вместо меня или ради меня, а захотел остаться со мной, когда оказалось, что монстр — это я.

Одна минута. Столько времени мне требуется, чтобы сменить кигуруми на джинсы и худи, попытаться немного просушить волосы феном, схватить пуховик и выскочить за дверь. А затем бежать по обледеневшим дворовым тропинкам, щурясь от яркого солнца, случайно угодить ногой в сугроб, чувствуя засыпавшийся в ботинок снег, рваться к цели, очень смутно представляя дорогу, но рваться, всё равно рваться и, вздрогнув, остановиться, когда рядом тормозит белая «ауди».

— Привет, соседка! — опустив стекло, весело улыбается мне Даня. — Куда летишь?

С пассажирского сиденья машет рукой Регина, и я тоже вскидываю ладошку, пытаясь сообразить, куда конкретно я всё-таки лечу.

— В город, — отвечаю.

— Садись, подвезём, — приглашающе кивает Даня, но я почему-то по-прежнему стою на месте и отчаянно туплю, поэтому он добавляет: — Садись быстрей, пожалуйста, а то создавать пробку в арке не самое расслабляющее занятие.

И в подтверждение его слов стоящая позади машина сигналит, я снова вздрагиваю и поспешно забираюсь на заднее сиденье.