Развод с ледяным драконом. Гостиница беременной попаданки - Юлия Сергеевна Ханевская

Поворачиваю голову в другую сторону и замечаю в дальнем углу несколько покореженных разбитых чемоданов, сваленных в кучу. Видимо, это мои вещи, которые братьям удалось собрать на месте крушения… Но рассматривать их я буду потом.

Солнечные лучи рассыпают блики по полу, а снаружи слышится пение птиц. Мир кажется слишком живым, слишком настоящим — и от этого у меня кружится голова.

Дверь тихо скрипит, и в комнату входит девушка. В одной руке она держит глиняный кувшин, в другой металлический таз. Через плечо перекинуто полотенце.

Высокая, худенькая, с серыми глазами и простодушным лицом. Волосы темные, до плеч, платье серое, самое обычное. Меня удивляет, что она не облачена в монашеский наряд, как Офена.

— Вы проснулись, — говорит девушка, и робко улыбается. — Я Медея.

Я киваю, наблюдая, как она приближается. Разлепляю пересохшие губы и хрипло говорю:

— А я — Анара.

— Как вы себя чувствуете, спрашивать не буду. И без того вижу, что плохо. Но ничего, это мы быстро поправим.

Медея помогает мне подняться, умыться холодной водой из принесенного ею кувшина. Затем подает тонкое хлопковое полотенце, а сама уходит ненадолго. Очень скоро возвращается с вещами, небольшой деревянной баночкой и кружкой дымящегося отвара.

Протягивает мне простое коричневое платье и мягкие кожаные туфли. Материя грубая, непривычная, но теплая.

Я одеваюсь, болезненно морщась при каждом движении. Мимоходом рассматриваю себя, пытаясь собрать цельный образ. Белокожая, стройная, с длинными светло-золотистыми волосами, ниспадающими почти до самой талии.

Удивительно, я воспринимаю себя Анарой, но совсем не знаю, как выгляжу.

— А теперь садитесь, я смажу лечебной мазью все болезненные места, — уверенно командует девушка.

Я слушаюсь. Хочется поскорее избавиться от последствий аварии, хоть и понимаю, что это не быстрый процесс.

Медея молча обрабатывает мои ссадины и синяки, ловко, уверенно, будто делает это не в первый раз. Потом протягивает кружку с терпким настоем. Я отпиваю — горько, но зато волна тепла приятно расходится по телу.

— Спасибо, — с благодарностью шепчу я, ощущая, как боль слегка отступает.

Медея просто кивает, улыбаясь одними глазами.

— Пойдемте, я покажу здесь все. До завтрака есть немного времени.

— Ох… не уверена, что длительные прогулки — это то, что мне сейчас нужно. Признаться, мне хочется просто лечь и не двигаться.

Она коротко смеется и качает головой.

— Ой, нет, кровать сейчас для вас злейший враг! Нужно шевелиться, чтобы тело скорее начало выздоравливать.

Какой интересный подход к лечению…

— Хорошо, — вздыхаю. — Очень надеюсь, что ты права.

Глава 7

Мы выходим и оказываемся в полумраке, освещаемом редкими масляными лампами на стенах.

Медея идет впереди легкой, почти неслышной походкой, а я стараюсь поспевать, чувствуя ноющую слабость в ногах. Коридор узкий, стены беленые, все здесь дышит тишиной и простотой.

— Это монастырь, — тихо говорит она, будто сама стесняется нарушить покой. — Здесь живут девять братьев и двенадцать сестер. Мы далеко от столицы, и еще дальше от больших дорог.

Я задумываюсь. Значит, и от места крушения меня унесло довольно далеко. Как будто сама судьба оттащила в сторону, вырвав из прежней жизни.

— Сама я не монахиня, а их воспитанница, — продолжает Медея. — Меня нашли в корзинке на пороге еще младенцем…

Голос ее грустнеет, и меня пробирает холодом от того, что кто-то способен вот так оставить свое дитя на чьем-то пороге. Это ужасно. Даже думать не хочется, какие обстоятельства заставили горе-мать так поступить.

— Сочувствую, — осторожно говорю я.

Она оборачивается на мгновение, даря мне улыбку.

— Здесь хорошо. Я многим обязана этим людям. Обо мне заботятся с самих пеленок, а я стараюсь приносить пользу, как умею. К тому же скоро мне исполнится семнадцать, и я отправлюсь в академию целителей.

По пути она показывает мне двери: за этой — молельня, за другой — комнаты монахинь. Дальше — столовая, откуда доносится запах хлеба.

Мы выходим во двор. Там тянется аккуратный плодовый сад, ветви тяжелые от яблок и груш. За изгородью — небольшой птичник, где несколько монахов кормят кур и уток.

Все чинно, размеренно, словно застывшее во времени.

Я всматриваюсь в лица людей. Они просты, спокойны, лишены страстей. Каждое движение неспешно, каждое слово, сказанное ими друг другу, произнесено не повышая голоса.

И на миг мне кажется, что я попала в иной мир — мир без боли и крови, мир без бурь. Здесь царит тишина, которой я так давно не знала.

Но в груди поднимается тревожный отклик. Словно чужая мысль шепчет:

«Здесь мне ничего не угрожает. Но как долго?»

Безопасность этого места похожа на тонкий лед: красивая, но слишком хрупкая, чтобы довериться ей полностью.

Далее мы идем в столовую и садимся за длинный деревянный стол. Передо мной ставят глиняную миску с кашей, кладут ломоть хлеба и яблоко. Все просто, скромно. Но когда я беру ложку и пробую первую теплую порцию, меня пронзает фейерверк ощущений — я ем впервые после собственной смерти.

В обоих мирах.

Простая овсяная каша, без каких-либо ягод или меда. Но вкус… такой насыщенный, будто в каждой крупинке заключена жизнь. Она согревает изнутри, возвращает силы.

Я беру яблоко, надкусываю — и сладкий сок стекает по языку в горло.

Внутри нарастает странное чувство. Будто тело само подсказывает: тебе нужно больше сил, тебе нужно питаться не только ради себя.

И тут меня пронзает током.

Беременность.

В памяти вспыхивают слова той женщины из небесного сада. Ради ребенка я оказалась здесь. Ради того, чтобы он появился на свет.

Мысль обрушивается грохотом грома. Я замираю, держа яблоко в руке, и едва не роняю его.

«Помоги ему родиться».

Вот зачем меня втолкнули в это тело.

Я невольно опускаю взгляд на живот. Он плоский, ничего не выдает. Какой сейчас срок — неизвестно.

Сердце бьется в ушах, а вместе с ним в очередной раз оживает воспоминание, от которого перехватывает дыхание.

Развод.

Холодный голос мужа.

Его взгляд — осуждающий, беспощадный.

Все ведь разрушилось именно из-за этого. Я не смогла подарить ему наследника, мальчика, ради которого сожгли дотла мой мир.

Ирония судьбы, жестокая и в то же время странно спасительная: я забеременела именно тогда, когда потеряла все.

Я робко осматриваюсь, стараясь