Проклятая война - Людмила Сурская

Возвращаюсь подхрамывая. Устала страшно. Ада греет кипяток и торжественно водружает на кусок хлеба картофелину.

— Мамуля, давай я ножку посмотрю.

Я молча киваю. Она снимает с меня носок, промывает расплющенную ступню и, подвывая от жалости ко мне, бинтует. Шепчет:- Ах, горе ты моё, луковое!

— Картошка откуда? — морщась от боли, спрашиваю её. Это не просто любопытство, голод был страшный! Ноги уже отказывались носить нас. Ржаные галушки отваренные в солёной воде, это всё, что у нас было. Ада в книгах перечитывала по несколько раз те места, где было написано про еду. Во мне осталось 40 килограммов и вдруг картошка…

— С девчонками ходили… На поле выковыривали… Там многие копаются. Ешь, вкусно.

Прошу не ездить больше. Опасно. Дорога не близкая. Обижается, о нас, мол, хлопочу, но обещает. Отправляю её спать. Сама думаю, хорошо хоть Адка у меня хорошая. Учится сама без проверок и взбучек и опять же хозяюшка. Совсем с этой проклятой войной не до ребёнка, так нельзя.

Но дочь не долго усидела на месте. Устроилась с мальчишками обрубать сучья в леспромхоз. За это им давали дрова. Сначала она носила их в обеих руках, потом кто-то подсказал и в одной вязанке на спине. Это делало её маленькой старушонкой. А кто-то из работающих там женщин, пожалев девочку, отдал старенькие деревянные саночки и Ада возила дрова на них. Я украдкой смахивала слёзы- помощница семье.

Думала, приду и усну. Ан, нет. Память опять полезла иголками. Вспомнилось, как отдыхали на море… Я, чтоб не мешаться под его ногами, сидела на скамеечке и наблюдала за игрой, а он играл в волейбол. Высокий, стройный, потное тело играет мышцами в солнечных лучах. Я замечаю восторженные взгляды женщин. Наверное, глупо улыбаюсь. Мне страшно приятно, что он мой муж. И эти шикарные женщины могут только издалека полюбоваться им. А хозяйка всему этому я. Воспоминания распалили. Теперь точно не уснуть. Покрутившись опять, встаю. Пробираюсь на кухню и начинаю писать. "Милый, родной, любимый Костя! Мы живы и здоровы. Работаю в госпитале. Ада помогает раненым. От меня скрывает, но я знаю, расспрашивает всех о тебе. Только пока безрезультатно. Очень скучает без твоей отцовской любви. С твоей фотографией не расстаётся. Это самое ценно, из того, что мы взяли с собой. Плачет украдкой, чтоб не волновать меня. И жутко надеется, что именно ты свернёшь Гитлеру шею и героически победишь фашизм. Сводки с фронта тоже не утешительные. Мы беспокоимся о тебе. Столько раненных просто страшно. Родной мой, Костик, сердечко рвётся к тебе. Как ты там, голубоглазое счастье моё. Держись. Если б могла, пешком, на самолёте, на облаке или птице унеслась к тебе. Я верю в нашу любовь и счастливую долю. Мы непременно встретимся". Я писала только хорошие письма. Думаю, дочка тоже. Пусть воюет себе спокойно. Разве напишешь ему, что Адка ездила копать на поле мёрзлую картошку. Рылись в прелых листьях, собирая жёлуди на муку, и ходим обе в чужих обносках. Мы ж уехали почти голые. Я с трудом засыпаю, думая о том, что с утра начнётся новый день. Ещё один день ожидания. Может, он сжалится над нами и подарит надежду.

День начался как всегда. Ледяным поцелуем ветра встретил меня воздух. Я задохнулась. В голову полез всякий ужас. Ведь впервые нас поймала такая долгая разлука. А, что если он не находится потому что бросил нас? Нет, нет, — постаралась отогнать я опалившую меня нелепую мысль. — Уверена, наши чувства выдержат проверку временем. Мы были вместе достаточно много лет и с каждым днём всё больше осознавали: секрет такого притяжения в том, что мы идеально подходили друг другу. Мы оба знаем, что такое случается с благословения небес. Ничего найдётся. Человек — не иголка, не потеряется.

Пришла на работу немного раньше, так получилось. Соседка напротив, и так осунувшаяся и бесцветная от слёз и ожидания, сегодня в чёрном платке. Глаза у неё воспалены и сухи. Значит, надеяться и ждать уже бесполезно и некого, пришла похоронка. Но знаю — пройдёт сколько то и она опять будет ждать, упорно надеясь на чудо. Такими уж бог сотворил наших баб. Слабыми — в руках любимого и сильными перед бедой. Я тихо здороваюсь и встаю к своему корыту. Вчера содрала пальцы в кровь. Ада мне их забинтовала. А сегодня стираю. Куда деваться. Война. Не до себя. Поглядываю украдкой на соседку, она точно каменная. Другие, пряча слёзы, шепчут: "Похоронка". Я так и думала. Нет, только не это, пусть много и долго ждать, но ждать, а не знать, что тебя нет. "Выживи, милый, умоляю!"

Мои думы прервала влетевшая с обезумевшими глазами Ада. Сердце уходит в пятки. Вдруг мне становится безумно страшно. "Костя!? Стоп, на горе это не похоже… Неужели?!" У неё нет сил дотерпеть и она орёт от двери прачечной. Очень громко, будоража всех.

— Мамка, у меня две новости. Первая — слушайте все! Наши остановили немцев под Москвой и, отбросив, погнали их. Ура, победа!

Я вижу, прачки не веря, смотрят на неё. Потом бросают стирку и сгруживаются рядом. Глаза, лица: всё напряжено. Ждут подтверждения- не ослышались ли. Адка повторяет: "6 декабря Советские войска перешли в наступление". Женщины плача, начинают обниматься. Потом поздравлять и плакать, и обниматься с новым азартом. Это такая радость. Нам враз, капризная птица надежда, подарила по два крыла. Теперь в нашей победе мало кто сомневался. Своих слёз, не замечаю. Не мигая смотрю на дочь. Она сказала две, какая вторая? Адка торжественно молчит. Потеряв терпение, шепчу:- Доча, не томи. Страшно огненный комок в груди зреет как плод, увеличиваясь с каждой секундой в размерах. Я озираюсь. Все заняты известием о разгроме под Москвой. Одними губами произношу: — Говори.

— Мам, ты только не волнуйся, — шепчет она мне. — Папка нашёлся.

Вообще-то мысли о его гибели я от себя отметала, но тяжесть грузилом всё равно висела. Ведь от него по-прежнему не было новостей. Напрасно она хлопотала, искала- всё оказалось безрезультатным. Он исчез, не оставив после себя никакого следа. И вдруг услышать такое… Невероятно! Я бросаю стирку и кидаюсь к ней. Смеюсь и кручу её. Потом, опомнившись, замираю. — С чего ты взяла?

— По репродуктору передали. Я слушала. Нас много стояло. Все обнимались и плакали.

Мне этого мало, я трясу её пытаясь вытрясти как из кулька ещё чего-то.

— Что передали, Адуся, что? Говори! Говори же… Ну!

— Разгром гитлеровской группировки под Москвой. Непобедимая Германия, бежит. А знаешь, кто это сделал? Кто остановил и погнал этих гадов, — она замирает, делая паузу, глаза её горят, я почти знаю её ответ, но всё равно слушаю, тяня минуту, приближающую меня к радости. Но она сама устаёт от нетерпения и выпаливает:- Папка! Наш Костик. Вот! Там, конечно и про других говорили…

Я перебиваю её безумное ликование:

— Ты ничего не перепутала? Там так и сказали?

— Рутковский Константин Константинович. Мамуль, я не глухая.

— Может однофамилец? Хотя нет, он один такой. Второго, просто быть не может. — Я прижимаю рукой, готовое выскочить сердце. Мне даже слышится рядом его голос: "Люлю, выше нос!" Я оглядываюсь. Откуда. Всё мираж. А Адуся восторженно щебечет: