Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль

На кухню выходит Маркиза. Немного помятая после долгого сна. Ей, в отличие от меня, всё равно, что там, в мире творится. Главное, чтобы миска никогда не пустела, и лежанка была.

— Ой, у вас кошка? — восклицает Алиса, увидев её.

— Маркиза! — представляю я свою питомицу.

Маркиза, присев к холодильнику, трёт лапкой морду и лижет её.

— Красивая какая! — Алиса смотрит с улыбкой, — У неё глаза разного цвета?

— Да, вот такая с рождения. Один глазик серенький, а другой — голубой, — получается в рифму.

Алиса садится на корточки возле стола, тянет руку к Маркизе. Та, принюхавшись, решает довериться ей. И берётся ходить кругаля, попутно оставляя на джинсах Алисы пучки светлой шерсти.

— Смотри, а то вся будешь в шерсти! — предупреждаю.

— Ничего, — произносит Алиса, «закрепляя» контакт.

Я стелю ей в детской. В комнате дочери. Алиса опять и опять повторяет, как ей неудобно. И как она боится сейчас ехать к отцу!

— Мы всего лишь смотрели кино и заснули. Просыпаемся, ночь за окном! Ну, отец мне трезвонил, а я на беззвучку поставила. Просто… Сейчас он, наверное, зол? А с утра будет уже не таким злым.

Постель Алиса берётся сама заправлять. Она вообще аккуратная девочка! Посуду помыла, расставила всё по местам. Причесалась и зубы почистила. У неё в рюкзаке была щётка. Наверное, парень купил?

— Алис, — говорю, поправляя подушку, — Скажи мне, отец тебя бьёт?

Она ошарашено смотрит:

— Почему вы так решили?

— Ну, — пожимаю плечами, — Просто ты говоришь, что боишься его. Вот я и подумала…

— Нееет, — она качает головой, волосы мечутся по плечам, точно змеи, — Просто он… странный. Всегда молчит, смотрит хмуро. Как будто я всегда виновата в чём-то, — она ковыряет свой ноготь, — Если он не хотел меня, то мог бы не забирать. Отдал бы в детский дом, да и всё.

— Ну, может, он просто такой человек? — говорю. Я согласна с Алисой. В том, что он странный и хмурый. Но рада, что девочку он бережёт.

— Я не знаю, какой он, — бросает Алиса, — Я вообще его не знаю!

— Нужно время, чтобы узнать, — добавляю со знанием дела. Ага! Кто бы говорил? Вон, сама прожила тридцать лет рядом с человеком, которого, как выяснилось, не знала вообще…

Алиса решает почитать перед сном. У неё в рюкзаке даже книга имеется. Я замечаю обложку. «Пламя нашего лета», и жуткий скелет на оранжевом фоне.

— Ужасы? Пред сном! — шутливо журю я Алису.

— Нет, — улыбается девочка, — Это про школьных друзей. Там одна из них сильно любила другого, а он не любил её, просто использовал всячески. Ну, а потом они дом подожгли.

— Вот я и говорю, что ужасы, — тихо вздыхаю.

Оставляю Алису наедине с выдуманной историей. И на душе необычно тепло. Словно прошлое вдруг взяло и вернулось! И это не Алиса, а Дашка, сидит в своей спальне, читает. А в комнате смежной, валяется сын. Наверняка, опять слушает музыку, вместо того, чтобы спать?

В таком случае, в нашей супружеской спальне Борис должен сейчас готовиться ко сну. Переодеться в трусы, у него есть особые, для сна. И в нательную майку. Он не любит спать голым! По крайней мере, со мной никогда…

Вот сейчас я войду, улыбнусь и скажу:

— Полуночники в дуплах!

Мы называли с ним «дуплами» комнаты наших детей. Борис хмыкнет весело, похлопает рядом с собой по кровати:

— А ну-ка, в дупло, моя птичка!

Я, тоже смеясь, сброшу пёстрый халат и нырну…

Только в комнате пусто. Горит одинокий ночник. Одинокий! И я одинока. Теперь одинока, совсем. Нет, Катюша не даст унывать. Но она тоже вырастет. Я постарею. Совсем постарею! И ничего не останется больше. Лишь только семейный альбом.

Когда засыпает Алиса, я всё же решаюсь. Звоню. Он берёт трубку сразу же. Голос взволнованный.

«Фуф», — выдыхаю. Никто не тянул за язык!

— Она у меня, уже спит, — говорю, — Заберёте с утра. Только сильно её не ругайте.

Уваров на том конце провода медлит. Я слышу, как дышит, как будто пытается сам успокоить себя.

— Она одна была, или…? — он недоговаривает, но я понимаю, о ком идёт речь.

— Руслан, — говорю я впервые, назвав его так, просто по имени, — Вы ничего не исправите запретами. Вы только настроите Алису против себя. Она итак уже вас боится!

— Боится? — для него это становится новостью.

«Я, если честно, и сама вас боюсь», — хочу я добавить. Но решаю оставить такое «за скобками».

— Да, именно, — отвечаю, прикрыв двери кухни.

Он шумно дышит на том конце провода.

— Сбавьте нажим, — мягко советую я, — Девочка ещё не привыкла к вам, не смирилась с потерей.

Он, кашлянув, произносит:

— Я… я подумаю.

«А это прогресс», — хвалю я себя. Не конкретное «нет», а «подумаю».

— Признаться, я думал, Алиса сбежала, — как-то устало вздыхает Руслан.

— Нет, что вы! — спешу я его успокоить, а сама же тем временем думаю: «А ведь она могла».

— Так что же случилось тогда? — вопрошает.

Я молчу, не зная, могу ли рассказывать то, что поведала девочка.

— Она… загостилась, — решаю сказать.

— У кого? У подруги? — пытает Руслан.

«У друга», — поправляю я мысленно.

— Да, — отвечаю, — Заснула, а после боялась звонить. Как увидела, сколько пропущенных…

Руслан снова дышит надсадно:

— А что у неё с телефоном, она не сказала?

— Он… сел, — выручаю Алису.

Слышу по голосу, как он не верит мне, но примиряется с этой загадочной правдой.

— Руслан, — говорю, — Вы подумайте, может вернуть её в ту самую школу? Она у вас девочка очень способная. Но здесь ей мешает среда.

Он хмыкает:

— Есть один минус.

— Всего лишь один? — удивляюсь, усевшись с ногами на стул, как сидела Алиса. Правда, я не влезаю, и ступни свисают, а бёдра торчат. Хорошо, он не видит меня…

— Да, но довольно весомый, — роняет Уваров.

— Какой же? — спешу уточнить.

Он усмехается:

— В той школе не будет вас, Марина Дмитриевна Дорофеева, детский психолог со стажем.

Я замираю, едва не упав. Да он что, издевается, что ли?

— Ну, вы преувеличиваете моё значение в вашей с Алисой судьбе, — говорю с некой долей иронии.

— И, тем не менее, я бы хотел, чтобы вы продолжали участвовать в ней, — произносит Уваров.

Я даже не знаю, верить ему, или нет? Но решаю ответить взаимностью:

— Вы всегда можете рассчитывать на меня, Руслан Рашидович. К тому же, — бросаю со вздохом, — Я, похоже, всё ещё ваша должница, ведь так?

— Что…, - теряется он на мгновение, — Нет! Я уже починил. Это стоило мне очень дёшево.

Лицо моё резко меняется. Значит, вот как?

— А