Сердце мое - Элизабет Лоуэлл

В девяноста девяти процентах случаев они совершали практически невозможное, и огню удавалось тогда распространиться только на сравнительно небольшой по площади территории. Однако оставался еще тот самый несчастный один процент случаев, когда вырвавшееся наружу адское пламя, казалось, не признавало никаких укротителей. И в небо тогда взлетали столбы дыма высотою в сотни футов, и голубое небо над Лос-Анджелесом темнело средь бела дня, и над городом летал раскаленный пепел, сея кругом семена разрушения.

И тогда на помощь приходили летчики — в воздух взлетали тяжелые, толстобрюхие пожарные самолеты, управлять которыми, как казалось Шелли, могли только настоящие камикадзе. Взмыв в небо, самолет устремлялся прямо в чернеющее облако дыма — летчик непременно должен был увидеть из кабины участок земли, терзаемой огнем. И, найдя очаг пожара, летчик снова чуть взлетал вверх, и тогда толстое брюхо самолет раскрывалось, и оттуда сыпались темно-бордовые струи специальных веществ — порошков, задерживающих распространение огня.

А в это время где-то с краю, там, где огненная стихия бушевала чуть менее яростно, сотни людей сражались с ней с помощью лопат, шлангов и насосов. Люди и техника — бульдозеры, экскаваторы и грузовики — шли в бой против огненной стихии… Но в конце концов, сколько бы земли до того ни успело выгореть, побеждали всегда пожарные, и небеса в конце концов снова становились голубыми. Тот самый ветер, который раздувал огонь, теперь уносил прочь самый запах дыма…

Шелли взмолилась про себя, чтобы эта осень не принесла в Лос-Анджелес пожара, который бы выжег землю до ее темного основания, до самой почвы, оставляя после себя лишь мертвый пепел… Хоть бы не…

— Впрочем, кажется, на этот раз они вполне сумели с ним совладать, — сказала она вслух, глядя в стекло автомобиля. — Если только ветер не поднимется и снова не раздует пламя…

В это время по дороге проследовал пятый пожарный грузовик, замыкающий всю колонну. Постепенно машины, пропускавшие его вперед, снова заполонили трассу, люди, напуганные ревом сирен и клубами дыма вдали, вспоминали о своих повседневных делах…

Фургончик Шелли плыл посреди этого стального движущегося потока, однако когда она свернула на более узкую дорогу с двусторонним движением, поток машин почти полностью прекратился — можно было слегка расслабиться и поехать быстрее. Здесь уже не было видно никаких следов пожара. Ничего, никаких призна ков беды, только яркий солнечный день, шепот чапара-ли, легкий ветерок и бархатистые тени на дороге.

Едва Шелли, припарковав машину рядом с домом, открыла входную дверь, ей навстречу выбежала Толку-ша. Нежно и громко мяукая, она потерлась своей огромной головой о колени Шелли, прося, чтобы на нее обратили внимание.

— Ну же, ну же, потише, коша! Так ты меня просто с ног собьешь!

Однако, беседуя с кошкой, Шелли все же опустила руку, чтобы почесать ее за ухом. Толкуша выгнулась и довольно замурлыкала. И пока Шелли ласково водила рукой по ее пушистой спине, кошка не переставала нежно мурлыкать, благодаря за ласку и прося еще и еще.

— А Кейн был прав, — засмеялась Шелли. — Просто как женщина… — И, помолчав немного, добавила: — Или как мужчина…

В этот момент она вспомнила, как отвечал он ей на ласку — он, ее Кейн. Все его сильное, крепкое тело напрягалось, чуть выгибаясь, загораясь от страсти и благодарности…

Ключ от, входной двери со звоном упал на плиты мостовой.

— Слушай-ка, Шелли Уайлд, — обратилась она к самой себе, — хочу предупредить тебя: если ты все время будешь вспоминать о Кейне, то в конце концов потеряешь что-то гораздо более важное и ценное, чем просто маленький ключик от двери…

Она зашла в дом. Там было прохладно, но отнюдь не холодно. На окнах работали кондиционеры, а в стены была встроена новейшая техническая система, позволяющая добиться оптимальной циркуляции воздуха.

Быстро спустившись по лестнице в спальню, Шелли на ходу скинула с себя одежду, мысленно составляя план действий. Прежде всего она, порывшись в шкафу, найдет для себя какую-нибудь удобную, свободную одежду.

А потом пойдет в гараж за ящиками, в которые и начнет упаковывать вещи.

«Ну вот я и приступаю к „золочению твоей лилии“, Кейн Ремингтон, — подумала она. — И это не важно, с твоей помощью или без. Надеюсь только, что выберу для тебя то, что и впрямь придется тебе по вкусу…»

Шелли глубоко вздохнула.

— Да нет же, нет, я просто абсолютно уверена: я смогу выбрать для тебя именно то, что нужно. Уж здесь-то я не ошибусь… Нам ведь с тобой нравятся одни и те же вещи… — тут же громко возразила она самой себе.

И, почувствовав прилив удивительной, чуть ли не безумной бодрости, Шелли быстро переоделась, вихрем влетела в гараж и начала собирать коробки. Потом втащила их прямо в гостиную, волоча к тому же моток веревки и пакет с оберточной бумагой.

— Ну вот и начнем! — предложила она сама себе. С этими словами Шелли подошла к огромному шкафу-кладовой, аккуратно встроенному в стену и почти невидимому за красивой панельной обшивкой из кедровых досок — почти таких же, которые она выбрала и для дома Кейна. Внутри этого шкафа она хранила вещи, которые намеревалась использовать для своего собственного дома. Раз в несколько месяцев она обязательно меняла обстановку в одной из комнат, будь то мебель или декоративные украшения… Это помогало ей сохранять свежесть восприятия и не утомлять себя тем, что уже наскучило.

С того самого дня, когда она согласилась «позолотить» квартиру Ремингтона, она стала отбирать вещи из собственного дома и офиса-магазина, которые понравились Кейну, — особенно произведения художественного и декоративного искусства. Прежде всего к таким относилась фотография пустыни Сахары, сделанная с космического спутника, довольно долго провисевшая в ее офисе. Точно такая же висела сейчас в ее собственном доме. Теперь эта фотография, взятая из офиса, лежала на полках шкафа, вполне готовая к переезду в новый дом.

Еще здесь была и японская ширма с изображением летящего журавля и тоненькой веточки бамбука — ее Шелли забрала из собственной гостиной. Эта вещь была одной из самых ее любимых. Удивительная, неповторимая простота работы навевала покой и безмятежность, характерные обычно для подлинных произведений искусства. Шелли вспомнила, как долго рассматривал эту ширму Кейн, увидев впервые. Вспомнила и то, что после созерцания этой работы у него было лицо человека, который только что хорошо отдохнул и набрался сил.

— Ширму — обязательно, — сказала она себе. — И еще этих диких гусей, символ севера и свободы…

Деревянные гуси были искусно вырезаны неизвестным мастером — жителем одного из далеких северных островов. Изящные, элегантные, полные жизни, эти птицы не переставали поражать оригинальностью исполнения. Напряжение, возникавшее из-за контраста между присущими этой работе одновременно жизненным правдоподобием и символикой, придавало фигуркам особую выразительность.

Быстро перебирая предметы, Шелли достала и рыжевато-коричневую чашу, выполненную из хрупкого пекинского стекла. За ней последовали удивительной работы корейский ларец-сундучок, который она давно приметила для спальни Кейна, и украшенные мехом китайские табакерки…