Чума вашему дому - Анна Жилло

Год спустя

Голова кружилась, во рту пересохло, но знобило уже меньше. И грудь не разрывало так адски. То ли укол подействовал, то ли… «процедура». А скорее всего, и то, и другое. Я встала и по стеночке выползла из гостиной. После свадьбы мы жили у меня, рассчитывая к лету перебраться в свой дом в Озерках. Квартиру Артема сдали, но пока не решили, продать или оставить нашей девице в приданое.

Он лежал в спальне на кровати, а Женька спала у него на груди. Так трогательно, что аж в носу защипало. Мамки — они такие, неуравновешенные и слезливые. У них от пролактина гормональная энцефалопатия.

Ох, чертов пролактин…

— Чего встала? — свирепым шепотом спросил Артем.

— В туалет, — так же шепотом ответила я.

— Это не здесь. По коридору направо.

Женька проснулась и недовольно захныкала.

— Ну вот, разбудили принцессу. Давай корми, что ли.

Я забралась под одеяло и села, опираясь о спинку. Артем подал мне Женьку, и я пристроила ее к левой груди, стараясь не задеть правую, которую от притока молока снова начало ломить. Левую, впрочем, тоже, но меньше. Детеныш присосался так жадно, будто собирался выпить ведро. Да если бы! Я-то знала, что через пять минут отвалится, а через полчаса потребует продолжения банкета. И все повторится. Как ни пыталась сцеживать лишнее, молоко все равно застаивалось, и кончилось все в итоге тем, чем и должно было кончиться. Раздувшейся, как подушка, грудью и температурой под сорок. Обнаружив меня в кухне на полу в отключке, Артем вызвал скорую.

— Деточка, раздаивать надо сиську, — пожилая врачиха, похожая на усатого моржа, вкатила мне в задницу что-то противовоспалительное. — По-хорошему, в больницу бы. Но там возиться особо не будут, разрежут и дренаж поставят. Очень красиво получится. Если не спадет температура и лучше не станет, вызывайте снова. А пока займитесь.

— Как? — глупо заморгала я. — Чем? Сцеживать?

— Сцеживать не поможет, — она махнула рукой. — Высасывать надо. Если ребенок не справляется, мужчину вон привлеките.

Тут уж захлопал глазами Артем.

— Ну что, буренка из Масленкина, — хмыкнул он, когда мы остались одни. — Приступим? Пошли в другую комнату. Мда, такой эротики у нас еще не было.

Эротика? Интересно, что думали соседи за стеной, когда я вопила, как мартовская кошка? Правда, от боли, а вовсе не от удовольствия.

— Томочка, потерпи, — уговаривал Артем, в очередной раз сплюнув молоко в тазик. — Черт, жирное и сладкое, просто ужас. Тот, кто назвал вино «Liebfraumilch», был большой шутник.

— Хватит уже! — взмолилась я. — Можно я здесь хоть десять минут посплю, пока крокодил не проснулся?

— Спи, либфрау, — великодушно разрешил он и ушел в спальню к Женьке, оставив меня дремать на диване. — Потом повторим.

Уснуть, впрочем, не получилось. То, что произошло сейчас… Вроде бы, и не было в этом ничего такого особенного, но с другой стороны — наоборот, что-то почти сакральное, объединяющее не меньше, чем общий ребенок. И вряд ли я смогла бы это сформулировать словами. А еще — потянуло за собой цепочкой воспоминания, одно за другим.

В ту ночь в Вене было так жаль засыпать, хотя утром обоим предстояло рано вставать. И уже в полусне Артем пробормотал, обнимая меня:

— Том, ты мне дочку родишь?

— Обязательно дочку? — так же сонно спросила я. И открыла один глаз. — Стоп, а может, мы сначала поженимся?

— А ты хочешь?

— А ты мне предложение делаешь?

— Слушай, — он закрыл мне уши ладонями, — я случайно проболтался. Утратил бдительность и селфконтрол.

— То есть нет? — я села и ткнула его кулаком в плечо.

— Давай ты притворишься, что ничего не слышала? Ну ладно, ладно, — он увернулся от еще одного удара. — Я кольцо заказал, не готово пока. Поэтому давай так, что я ничего не говорил, ты ничего не слышала, а когда приедешь…

Уже потом Артем рассказал, как тяжело дались ему те полтора месяца. И трудно сказать, что было тяжелее — воспоминания о прошлом или мысли о том, что может потерять меня. Ведь он же чувствовал все — мой страх и неуверенность. Особенно когда я уехала. В те первые десять дней, пока по моему голосу не понял, что все изменилось. Кстати, он признался, что большей частью держался на беседах с Лазутиным, который действительно очень помог. В том числе и тем, что дал понять: просить о помощи не стыдно.