Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

Беатрису снова разбирает смех: маленький болезненный Эдмунд займет трон Ступора Мунди? Он удержится там всего час – да и то, если переменчивый папа римский не отвернется от него, как папа Григорий отвернулся от Фридриха.

Звонят колокола – начинается пир. Маргарита провожает Беатрису в ее покои, чтобы освежиться.

– Надеюсь, я не смутила тебя, – говорит она. – У меня в сердце теплое чувство к катарам.

– Как и у меня. Ты бы не могла быть дочерью нашего папы без сочувствия к ним.

– Некоторые из трубадуров при папином дворе были катарами, но такими же богобоязненными, как ты или я. Их верования немногим отличаются от наших. На самом деле, почти то же самое.

– Ты хотела сказать, что их верования не очень отличались от наших. Карл стер катаризм с лица земли – во всяком случае, так он доложил папе. Но я сомневаюсь, что Церковь очень уж заботили их верования. Просто папа Иннокентий хотел получить их богатства и земли, чтобы найти средства для войн в Сицилии и Германии.

– И Карл с радостью помог ему.

– Катары могли запросто спастись, отрекшись от своей религии. Почему они не сделали этого, если их верования так сходны с нашими? А их усердие в обращении других в свою веру лишь угрожало доходам Церкви. Катаров погубил не Карл, а их собственное упрямство.

Они стоят у входа в покои. Маргарита, склонив голову набок, рассматривает Беатрису.

– Значит, в мире нет ничего, за что бы ты отдала жизнь? Никакая вера не дорога тебе настолько, чтобы умереть, защищая ее?

Беатрисины мысли блуждают по однообразному полю ее страстей, она думает о детях, о матери, о Боге и в конце концов отвечает:

– Ничто и никто не стоят того, чтобы за них умереть. – Но потом вспоминает и со смехом добавляет: – Конечно, если не считать Карла!

Огонек в глазах Маргариты гаснет, но потом загорается снова:

– Твой драгоценный Карл. Видя, как он растет, я должна была понять, как вы подойдете друг другу. Вы и детьми были похожи.

– У нас много общего.

– Например, амбиции.

– Мы надеемся совершить великие дела.

– Все мы надеемся. Но твои сестры в своем сердце ставят выше всего интересы семьи. Ты можешь сказать то же про себя?

Как бы ей хотелось похвастать всем тем, что она сделала для семьи! Но нельзя: тогда Карл уничтожит Маргариту. Поэтому Беатриса сосредоточилась на просьбе, которую должна высказать.

– Мы с Карлом очень печемся о семье, что бы ты ни думала. Например, в вопросе о Сицилии.

– Сицилии? – косится на нее Маргарита. – При чем тут Сицилия?

– После смерти Фридриха папа предложил ее Карлу.

– Людовик запретил ему соглашаться. Такое же предложение поступило Ричарду, и он тоже отказался. Папа запрашивает слишком высокую цену, как теперь понимают Генрих и Элеонора.

– Да. Но Карл хотел Сицилию. Он думал, что с ним должны были посоветоваться. Он был очень раздосадован ее потерей.

– Могу себе представить, – постно улыбается Маргарита.

– Хотя, пока король Генрих и Элеонора добивались ее для Эдмунда, он присматривал себе что-нибудь другое.

– Он обратил свой гнев на марсельцев. Сицилийцам повезло, что избежали этой участи.

– Он подавил восстание, которое спровоцировала наша мать. Марсельские мятежники совершили покушение на него.

– Они ненавидят французов и имеют на то причины, – говорит Маргарита. – Мы готовы проглотить Марсель заодно с Провансом.

– В Прованс вернулся мир. И папа римский снова пытается дружить с Карлом.

– В благодарность за его fête с жареными катарами? Надеюсь, вознаграждение достойно всей той невинно пролитой крови.

– Он предложил Сицилию.

– И вы, конечно, согласились, – усмехается Маргарита. – Даже зная, что она отдана вашему племяннику.

– Мы обсуждаем это.

– Конечно же, в муках.

– Не надо наставлений, – шипит Беатриса, и ее слова эхом отдаются в зале. – Мы не хотим никакого ущерба Элеоноре и Эдмунду. Но ты слышала, что она сегодня сказала: взять Сицилию невозможно без денег и войск. Английские бароны не дают ни того, ни другого. Они упустят Сицилию, а кто подойдет туда лучше, чем Карл и я? По крайней мере, она останется в нашей семье.

– Твоя внезапная забота о семье очень трогательна. И чего ты хочешь от меня?

– Нам нужна поддержка Франции.

– У нас нет для вас ни денег, ни рыцарей. Наши шалости за морем опустошили казну почти дочиста.

– Деньги от вас, конечно, пригодились бы, но нам нужны не они. Мы хотим от Людовика и от тебя лишь одобрения. Деньги мы найдем сами.

– Выжмете из Прованса? Провансальцы полюбят вас еще больше.

– И выпросим помощь у соседей. С одобрением Франции взносы могут сделать Тулуза, и Нормандия, и Кастилия.

– Сицилия – это трясина. Зачем Людовику и мне вмешиваться?

Маргарита поворачивается, чтобы уйти, но Беатриса хватает ее за руку:

– Пожалуйста, сестра! Мы не просим вашего вмешательства. Нам нужно только письмо в поддержку Карла на сицилийском троне. Это будет значить очень много. Я бы сказала, все решит.

Повисает долгая пауза, и Беатриса изучает чувства, облаками пробегающие по лицу сестры, – но не может прочесть их. Как мало они знают друг друга, даже после двух лет вместе в Египте!

– Я могла бы тебе помочь, – наконец говорит Маргарита. – Если и ты кое-что сделаешь для меня.

– Я сделаю все. Не только ради твоей помощи, но просто потому, что мы сестры. – Беатриса не может сдержать улыбки. Она пытается прогнать ее, но ничего не получается. Сицилия достанется им!

– Отдай мне Тараскон.

И тут же она чувствует себя, как бабочка, которую вдруг прикололи к доске.

– Ты знаешь, что я не могу.

– Мама переписала все свои права на тебя. Я получила письмо от архиепископа. Он говорит, что она получила изрядную сумму. А где моя часть?

– Папа завещал Тараскон мне, Марго. Он не хотел делить Прованс на части.

– Он обещал мне его или десять тысяч фунтов. Где мои деньги?

– Тебе известны доходы от Прованса. Ты знаешь, что мы ничего не получаем.

– Но у вас есть Тараскон.

Беатриса вздыхает. Как изменилась бы эта беседа, если бы не Маргаритина неосторожность! Сейчас бы они не ссорились, а вместе смеялись, довольные, что Тараскон достался ей.

– Я не могу отдать Тараскон, Марго, потому что он уже не мой. Теперь он принадлежит Карлу.

– Папа не хотел, чтобы он достался Карлу. Он не хотел, чтобы Прованс попал в лапы французам.