Синьора да Винчи - Робин Максвелл

Палач обошел вокруг меня, и каково же было мое потрясение, когда я убедилась, что передо мной сам фра Савонарола. При близком рассмотрении он показался мне еще отвратительнее, и я не могла толком понять, что в нем внушает мне такое непередаваемое омерзение: то ли толстые мясистые губы, то ли огромный бесформенный нос, поблескивающие ненавистью зелененькие глазки или черные, кустистые, сросшиеся вместе брови. Он склонился к моему лицу и, обдавая меня гнилостным смрадом изо рта, злорадно затянул молитву о Господнем отмщении всем богохульникам.

Дождавшись, пока он прервет на секунду ядовитый монолог, чтобы перевести дух, я произнесла четыре коротких слова:

— В чем моя вина?

Савонарола смутился и поманил пальцем кого-то, стоявшего за моей спиной. К нему приблизился монах в рясе и что-то зашептал на ухо.

— Ты помешал священному отряду моих «ангелов» вершить правосудие, — вымолвил Савонарола.

— Ваши «ангелы» на моих глазах избили человека до бесчувствия, отчего он, вероятно, скончался, — собрав все свое мужество, ответила я. — И они изорвали на женщине платье, неприлично выставив на обозрение ее грудь. Такие деяния, как мне кажется, несовместимы с именем праведного Господа, от имени которого вы выступаете, фра Савонарола.

Тот снова подозвал подначального ему монаха. По лицу Савонаролы невозможно было угадать, бесчинствуют ли «ангелы» на улицах Флоренции с его ведома или без него. Монах что-то еще прошептал ему в ухо.

— Так ты аптекарь? — обличительным голосом спросил священник.

— Таково мое ремесло. Доселе я не знал, что лечить больных грешно. Разве не потому мы все возлюбили Христа? Насколько мне известно, он призывал людей облегчать страдания их ближних.

Толстые губы Савонаролы презрительно скривились:

— И ты смеешь равнять себя с нашим Богом и Спасителем?

— Я люблю ближнего своего, как самого Бога.

— Какое кощунство! — выкрикнул он, обрызгав мне слюной лицо. — Человечество — куча отбросов пред стопами Господа! Оно недостойно любви!

Мне хотелось возразить ему: «Христос так любил человечество, что не пожалел за него жизни!» — но я придержала язык, поняв тщетность попыток усовершенствовать этот посредственный ум в бесполезных пререканиях. Сейчас важнее всего было сохранить себе жизнь. Мне до сих пор памятны были папенькины наставления о том, что лучше жить лицемером, чем умереть правдолюбом.

Взвесив все, я начала исподволь — в конце концов, притворству я училась с детства:

— Что ж, вы открыли мне глаза, фра Савонарола. Теперь я ясно вижу, как мне следует изменить образ мыслей.

Мои слова, вероятно, пришлись священнику по душе — он даже подобрел.

— Впредь ты предоставишь излечивать больных Иисусу Христу, — сказал Савонарола.

Я сразу поняла, к чему он клонит, и, внутренне похолодев, не нашла слов для благоразумного ответа.

— Итак, ты закроешь свою аптеку, — продолжил он, не спрашивая, а скорее приказывая мне.

Я взглянула ему в глаза и увидела затаившегося в них демона — буйнопомешанного беса.

— Да, я закрою. — Горло у меня перехватило, в груди все горело.

— И ты сообщишь доброму брату адрес своего сатанинского логова. — Савонарола указал на помощника. — Через месяц мои «ангелы» наведаются туда — там не должно остаться никого. Никого и ничего.

— Да.

— А отравы, которые ты именуешь лекарствами, следует отнести на площадь Синьории и предать их очистительному огню.

Я была на пределе сил. Слова застревали у меня в горле, и я смогла только кивнуть.

— Повтори, — велел он, нависнув надо мной.

— Предать очистительному огню, — прошептала я.

— Вместо собственного тела, — вымолвил он, ткнув меня в грудь, перетянутую обмотками.

Савонарола смерил меня недоверчивым взглядом, и я застыла от ужаса при мысли, что пальцем он ощутил подозрительную припухлость. Усилием воли я сохранила на лице спокойствие, не дав повода для сомнений.

— Есть ли в твоей лавке английская белена? — спросил он.

Я едва не скончалась от облегчения.

— Да, немного найдется.

— Пришли ее мне. Я слышал, она сохраняет человеку ясность рассудка, пока его убеждают сознаться в ереси. — Уже у дверей, обращаясь к моей спине, Савонарола добавил:

— И не попадайся мне больше — в следующий раз ты так легко не отделаешься.