Жена моего любовника - Ирина Ульянина

Почему он мне припомнился? Ах да, ножка перекошенной тахты стучала об пол совсем как лежак по гальке, и жарко стало почти как на пляже… Там, в Лутраках, мы после соитий частенько нагишом бросались в море — плавали, ныряли, брызгались, хохотали, и всякий раз я расточительно смывала в соленых волнах семя любимого мужчины. Нет бы беречь как драгоценность, и тоже забеременеть, и поставить Серого Волка перед фактом, перед неопровержимым доказательством своей любви… Но кто мог заподозрить кудрявого мачо в чадолюбии? Кто бы знал, что этот неутомимый искатель приключений, охотник за удачей отнесется к отцовству с энтузиазмом? У Валерки, к примеру, при слове «дети» напрочь пропадала эрекция… Какая ирония судьбы!

— Дура, — негромко, заискивающе позвал меня Азиз. Он добровольно забился в клетку и нахохлился, вжав голову. Не такое уж безмозглое создание, раз осознает свою вину.

— Ладно, на первый раз прощаю, спи спокойно. — Я накрыла попугайский домик мокрым от соплей крепдешином.

— Катрин, так ты поможешь мне? — приблизился сзади Сергей.

— Зачем ты спрашиваешь, любимый? Конечно помогу. — Во мне яркой искрой воспламенилась надежда.

— Пойдем сядем, я тебе объясню, что нужно сделать.

Он опять притянул меня за талию. Нет, это просто невозможно, я больше не способна отдаваться… Выскользнув из обруча рук, подошла к зеркалу, чтобы поправить разрушенную прическу. Вид был ужасающе неприглядный — мало того что веки заплыли от слез, так еще и царапины покраснели, покрылись коростами запекшейся крови, и щека вспухла как от флюса.

— Уф-ф, — вздохнула я огорченно, — как в таком виде появляться на работе? И не ходить нельзя, на утро целых три показа назначено…

— Три показа? Манекенщицей, что ли, заделалась, Катрин? — Серый критически осмотрел мой стан, сдобренный жирком и целлюлитом, шлепнул по мягкому месту. — Моя ты пампушечка!

— Не угадал. Риелтором я заделалась, квартиры клиентами показываю. А что тебя так удивляет? Мне же надо было устраивать свою жизнь, решать жилищные проблемы. — Я накинула халат, оскорбившись на нелестное определение, и буркнула: — Сам ты пампушечка! Пампушек не видел? Так вспомни жену Панайотиса!

— Зачем я буду вспоминать чью-то чужую жену, когда ты рядом?.. Не злись, Катрин, работай ты кем угодно, мне без разницы. Только завтра на службу не ходи, пошли своих клиентов.

— Ага, сейчас!

— Катенька, я тебя очень прошу. Выручай. Я возмещу убытки… Ну пожалуйста!

— Сережечка, перестань. Ты же знаешь, я для тебя… Я для тебя что угодно! Каштаны из огня!.. Луну с неба!

— Радость моя, умница!

Сама не заметила, как очутилась на коленях у Сереги, заботливо укутавшего мои озябшие плечи старой кофтой, свисавшей со спинки стула, и дополнительно обогревавшего объятиями. Он гладил мои волосы, преданно заглядывая в глаза. Любовался пронзительной, как волны, синевой моих очей. И, ответно засмотревшись в его глаза, я простонала:

— Люби-и-имый.

— Съезди с утра к Ляльке, ладно? Она там наверняка с ума сходит, на стены лезет — волнуется из-за того, что меня дома нет. Ляля у меня такая слабенькая, робкая, беспомощная…

— Волков, ты спятил?! Как ты вообще смеешь мне такое предлагать? Бред! Чушь! Нет, это просто потрясающая наглость — считать, что я — Я! — должна навещать эту крольчиху Ляльку. Жену моего любовника!

— А что такого?

Сорвавшись с его колен, я пролетела по комнате грозной шаровой молнией и нечаянно наступила в Азизовы какашки. Поскользнулась и шлепнулась. Грохоту было, будто свалился шифоньер, и в глазах потемнело не столько от боли, сколько от обиды.

— Зачем ты только свалился на мою голову? Какого дьявола?! За что ты мучаешь меня?.. Всегда от тебя одни неприятности!.. Сам вали к своей долбаной жене, убирайся немедленно! Оставь меня в покое!

Я на одной ноге поскакала к ванной комнате, на пороге которой кофта соскользнула с плеч, и, запутавшись в ней, чуть не упала вторично. Подоспевший Серега поднял меня на руки и поставил в ванну.

— Ты права, Катрин, неприятности имеются, но они вполне поправимы, — спокойно увещевал он, игнорируя мое протестующее фырканье.

Пустил воду, наклонился, хорошенько намылил мою ступню, после чего принялся лобзать бедро — самую чувствительную, внутреннюю его сторону. Я оттолкнула бедоносца: «Отстань!» Разумеется, он не послушался — аккуратно просушил ногу полотенцем и на руках донес меня до тахты. Кротко, аки агнец, поинтересовался:

— Солнышко, где взять тряпку, чтобы убрать дерьмо за твоим любимым шнобелястым вороном?

— Оставь в покое ворона! Нашел мишень для издевок, тоже мне… Тряпка в тазу под ванной… Не поеду я ни к какой Ляльке, ни за что не поеду! Даже не надейся!

Сережка не возражал, ползал по ковру, тщательно оттирая Азизовы метки. Вскоре и мне надоело впустую надрываться. Замолчала, легла, отвернувшись к стене, тем самым давая понять Волкову, что не желаю с ним знаться. Как ни крутилась, стараясь поудобней устроиться, успокоиться не удавалось. Женатый любовник сидел на краешке тахты, застыв, как эмблема смирения и печали.

— Так и будешь до утра сидеть? — не выдержала я. — Или все же поедешь домой?

— Кать, я все понимаю, тебе неприятно, но сама подумай: к кому я еще могу обратиться в сложившейся ситуации? Не могу я сам ехать, возле дома меня наверняка поджидают… двое с носилками и один с топором. Или с автоматом, револьвером, тротиловой шашкой…

— Угу, скажи еще, специально для тебя весь арсенал Сибирского военного округа, танки и гранатометы подогнали!

— Эх ты… С засранным попугаем носишься как с писаной торбой, а маленькие, беззащитные дети… пусть пропадают, да?!

— Нет, пусть живут. Но почему я должна из-за тебя рисковать, ложиться под пули, утешать Ляльку, закрывать грудью твоих детей? С какого такого перепуга? За то, что ты меня кинул, поматросил и бросил, да? Даже не попрощался по-человечески, не подумал объясниться, — залилась я горькими слезами. — Не вспомнил!

— Я вспоминал, вернее, я тебя, Катрин, никогда не забывал. Но Лялька… Куда ее было девать? «Идет бычок, качается, вздыхает на ходу» — вот так она передвигалась! Сама тоненькая, живот огромный… Ляле постоянно нездоровилось — то токсикоз донимал, то нефропатия обострялась. Почки отказывали, понимаешь? Она и рожала-то под капельницами, на ее вены нельзя было смотреть без содрогания — не руки, а сплошные синяки.

— Ах-ах, какая бедняжечка!

— Не прикидывайся бессердечной, старуха.

— Ты опять?!

— Что опять?

— Опять обзываешь меня старухой?

— Извини, Катечка. Честно, ты в моей памяти запечатлелась солнышком, виноградной лозой, апельсиновым деревцем…

— Кончай врать!

— Я не вру: ты — моя апельсинка, моя рыбка, мое золотко. Богиня!.. А Лялька — что? Она была такая жалкая, бледная, измученная. Никому, кроме меня, не нужная девочка. Она бы погибла…