Бог злости - Рина Кент

Я почти чувствую его прикосновение к моей разгоряченной коже. Я чувствую его дыхание надо мной, его контроль, и как он забирает его у меня взамен. Я вижу его перед собой с этими мертвыми глазами, высокого, как дьявол, и с таким же внушительным присутствием, его способ забрать у меня все.

Я почти слышу его насмешливый голос и непринужденную манеру речи.

Я даже чувствую его запах — какой-то лесной и сырой, от которого воздух застревает в горле.

Мои пальцы скользят к шее, к тому месту, где он касался меня — нет, душил меня, — когда по моему телу проносится разряд, и я в испуге опускаю руку.

Что, черт возьми, я делаю?

То, что произошло раньше, было непонятно, тревожно и совершенно не то, что я должна рисовать с такими грубыми подробностями.

Я никогда раньше не рисовала ничего настолько масштабного.

Обхватив себя руками за живот, я вот-вот сгорблюсь от нахлынувшей боли.

Черт.

Кажется, меня сейчас вырвет.

— Вау.

Тихое слово, доносящееся сзади меня, пугает меня, и я вздрагиваю, поворачивая голову, чтобы встретиться взглядом с братом.

К счастью, из близнецов он более покладистый.

Брэндон стоит возле двери, одетый в шорты цвета хаки и белую рубашку. Его волосы, реалистично имитирующие темный шоколад, разлетаются во все стороны, как будто он только что выкатился из кровати и приземлился в моей студии.

Он бросает палец в общем направлении моего ужасающего полотна.

— Это ты сделала?

— Нет. То есть, да... может быть. Я не знаю. Я определенно была не в своем уме.

— Разве не к такому состоянию души стремятся все художники? — Его глаза смягчаются. Они такие голубые, такие светлые, такие страстные, как у отца. И такие беспокойные.

С тех пор как у него появилось сильное отвращение к глазам, Брэндон стал другим.

Ему требуется несколько шагов, чтобы дойти до меня и обхватить мое плечо. Мой брат старше меня примерно на четыре года, и это видно в каждом контуре его лица. В каждом его уверенном шаге.

В каждом просчитанном шаге.

Бран всегда был для меня оранжевым — теплым, глубоким и одним из моих любимых цветов.

Он молчит какое-то время, молча разглядывая картину. Я не смею смотреть на нее или на то, как он ее изучает.

Я почти не смею дышать, когда его рука бесстрастно ложится на мое плечо, как всегда, когда мы нуждаемся в обществе друг друга.

Мы с Брэном всегда были одной командой против тирана Лэна.

— Это... совершенно фантастично, Глин.

Я смотрю на него из-под ресниц.

— Ты издеваешься на до мной?

— Я бы не стал так говорить об искусстве. Я не знал, что ты скрываешь от нас этот талант.

Я бы скорее назвала это катастрофой, проявлением моей испорченной музы, чем талантом.

Это может быть чем угодно, только не талантом.

— Подожди, пока мама увидит это. Она будет в восторге.

— Нет. — Я отхожу от него, и прежние заверения переходят в ужас. — Я не хочу показывать ей... Пожалуйста, Бран, только не маме.

Она узнает.

Она увидит нарушение в жирных штрихах и хаотичных линиях.

— Эй... — Брэн притягивает мое дрожащее тело в объятия. — Все в порядке. Если ты не хочешь, чтобы мама видела, я не скажу ей.

— Спасибо. — я зарываюсь лицом в его грудь, и, наверное, пачкаю его одежду масляной краской, но не отпускаю его.

Потому что впервые после этого испытания я могу наконец отпустить его.

Я чувствую себя в безопасности от всего.

В том числе и от собственной головы.

Мои пальцы впиваются в спину брата, и он обнимает меня. Молча.

Вот почему я люблю Брэна больше всего. Он знает, как быть якорем. Он знает, как быть братом.

В отличие от Лэна.

Через некоторое время мы расстаемся, но он не позволяет мне уйти. Вместо этого он садится и смотрит на меня.

— В чем дело, маленькая принцесса?

Так папа называет меня. Маленькая принцесса.

Мама — настоящая принцесса. Та, которой папа поклоняется у ее алтаря и исполняет все ее мечты.

Я — дочь принцессы и, следовательно, маленькая принцесса.

Я вытираю влагу в глазах.

— Ничего, Брэн.

— Нельзя пробраться в подвал в пять утра, нарисовать это, а потом сказать, что это ничего. Это может быть любое слово под солнцем, но ничто не должно быть в списке.

Я беру палитру и начинаю смешивать случайные цвета, просто чтобы занять свой ум и руки.

Брэн, однако, не бросает свою затею. Он делает долгий обход, затем встает между мной и картиной, которую я точно собираюсь бросить в ближайший костер.

— Это из-за Девлина?

Я вздрагиваю, мое горло подпрыгивает вверх и вниз при слове «мой друг».

Когда-то моего самого близкого друга.

Мальчик, который понимал мою преследующую музу так же, как я понимал его одиноких демонов.

Пока однажды нас не разлучили.

Пока однажды мы не разошлись в разные стороны.

— Дело не в Деве, — шепчу я.

— Чушь. Думаешь, мы не заметили, что ты не такая, как прежде, после его смерти? Его самоубийство — не твоя вина, Глин. Иногда люди решают уйти, и ничто, что мы могли бы сделать, не остановило бы их.

Мои глаза затуманиваются, а грудь сжимается до невозможности нормально дышать.

— Просто брось это, Брэн.

— Мама, папа и дедушка беспокоятся о тебе. Я беспокоюсь о тебе. Так что если мы можем что-то сделать, скажи нам. Поговори с нами. Если ты не откроешься нам, мы не сможем никуда продвинуться в этой ситуации.

Я чувствую, что распадаюсь и теряю почву под ногами, поэтому я прекращаю смешивать и сую палитру ему в руки.

— Ты, наверное, можешь сделать красивый лес в стиле Брэна со всем этим зеленым.

Он не отказывается от палитры, но глубоко вздыхает.

— Если ты так хочешь оттолкнуть нас, ты можешь не найти нас, когда мы тебе действительно понадобимся, Глин.

Небольшая улыбка пробегает по моим губам.

— Я знаю.

У меня хорошо получается держать все это в себе.

Брэн не убежден и остается рядом, пытаясь выудить из меня информацию. Это, наверное, первый раз, когда я жалею, что меня нашел он, а не Лэн. По крайней мере, Лэн не стал бы давить.

Ему все равно.

Брэна это слишком волнует.

Как и меня.

Через некоторое время, однако,