Созвездие верности - Луанн Райс

– Майкл тоже родился недоношенным, – призналась Элизабет.

Сикстус кивнул. Он помнил, что дочь родила на семь недель раньше положенного срока. Майкла прямиком из родильной палаты перевели в закрытый кувез, где он и пролежал еще с месяц. И пока он там находился, не проходило и дня, чтоб Сикстус не думал о подопечных своей матери, о тех недоношенных младенцах, которые не выжили; молясь за своего внука, он молился и за их ангельские души.

– Пьянство украло ее душу, – с горечью в голосе сказала Элизабет. – То же самое произошло и со мной.

– Это моя вина. Меа culpa, – добавил Сикстус по-латыни, горестно вздохнул и погладил ее руку. – Все твои беды – от моего отчуждения… И это заставило тебя…

– Никто никогда не сможет «заставить» другого человека пить, – резко возразила Элизабет и прибавила газу. – Зачем ты привез меня сюда?

– Я хотел, чтобы ты узнала, Зи, – ответил Сикстус, вспоминая то, как его старшая дочь стояла на высоком скалистом берегу и протягивала руки так, словно ей было под силу удержать своего отца от бегства в море. – В нашей семье многое нужно исправить. И это лето как нельзя кстати.

– И что же нам нужно «исправить»?

– У нас не очень-то хорошие отношения. У меня с тобой, у тебя с Румер. Я старею, Элизабет. И хочу, чтобы мои дочери наконец поладили друг с дружкой. Очень хочется верить в то, что мы все еще способны забыть и простить. И покаяться в сотворенных грехах…

– Мне нечего прощать и не в чем каяться, – холодным тоном бросила Элизабет. – Хотя Румер наверняка думает иначе. Она-то уж точно винит меня во всех смертных грехах.

– Она работает над собой, – сказал Сикстус. – Зачем же еще нам дана жизнь? Разве не для того, чтоб примириться со своим прошлым и пытаться счастливо жить в настоящем?

– Значит, вот в чем смысл твоего путешествия? Примирение с прошлым?

– Отчасти, – Сикстус похрустел пальцами. – А в оставшейся части это просто одно большое приключение. Я всегда хотел сплавать домой – в Канаду.

– А как же Ирландия? – Сикстус рассмеялся.

– Возможно, добравшись туда, я отдам себя на попечение ирландской братии или какому-нибудь другому приходу. Чтобы они, а не твоя сестра, позаботились обо мне в старости. Я ни в коем случае не хочу быть для нее обузой.

– По-моему, она о тебе иного мнения, – тихо сказала Элизабет.

– Может быть. Но я уже принял решение.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что Румер «работает над собой»?

– Ну, вместе с Майклом и Зебом, – улыбнулся Сикстус. Но, посмотрев в глаза старшей дочери, он понял, что попался в ловушку или, наоборот, расставил ее.

– И что она делает вместе с ними? – Сикстус перевел дух.

– У нее с ними родственные отношения, Элизабет. Такие же продолжительные, как и у тебя.

– Но они – не ее семья! – возразила она, не желая идти навстречу отцовским наставлениям.

– Как ты можешь так говорить? Майкл – ее племянник. Зеб – ее старинный друг.

– Они моя семья, отец! – Элизабет вцепилась в руль так, что побелели костяшки пальцев.

Сикстус устало потер глаза.

– Откуда у тебя эти собственнические замашки? Они могут быть и твоими, и ее одновременно. Она сильно страдала все эти годы, когда ты не позволяла ей встречаться с Майклом. И она ничего не забыла, Элизабет. Нравится тебе это или нет.

– Ну, все понятно, – кивнула Элизабет. – Я причинила ей боль, а потом заливала свои проступки водкой; получается, что Румер у нас просто святоша.

– Святых на земле уж не осталось, Зи.

– Верно. Она такая «святая», что тебе пришлось отправиться в гребаную Ирландию лишь для того, чтоб она не чувствовала себя обязанной стирать твои старые подштанники.

– Ты не права… – Сикстус устало вытянул затекшие ноги.

– Как знаешь, пап.

Элизабет сжала губы в тонкую полоску. Сикстус видел, что она сгорала от желания высадить его из машины. Он с горечью думал о своих дочерях, одна из которых обладала способностью дарить и исцелять, а вторая давным-давно замкнулась в своем внутреннем злом мирке.

– Мне нужно торопиться на съемочную площадку, – сказала она.

– Элизабет…

– Сколько ты здесь еще пробудешь?

– Два-три дня, – ответил отец. – Лето скоро закончится, и мне надо отчаливать, чтобы успеть в Ирландию до осенних штормов. – Его руки скрутило такой болью, словно в них проникал морозный морской воздух.

Элизабет хмыкнула.

– А ты? Долго еще пробудешь на съемках? – спросил ее отец.

– Нет. В крайнем случае, день или два. Потом мы сворачиваемся, а я беру отпуск на пару недель Знаешь, надеюсь, мы снова увидимся… но это как получится. Большую часть времени меня буквально разрывают на части, пап – да хоть у Зеба спроси. Стоит мне появиться перед камерой, и всем сразу от меня что-то надо. Этот выходной был редким исключением.

– Я не хотел расстраивать тебя, – наблюдая за ее заострившимся лицом, сказал Сикстус.

– Ты ни в чем не виноват. Просто я вся на взводе. Это очень серьезный фильм, и – ко всему прочему – я просто ненавижу нашего урода-режиссера. А тут еще мысли о святоше Румер и о том, как она охмуряет моего сына с мужем, пытаясь занять мое место…

– Она никого не охмуряет.

– Это ты говоришь, чтоб меня успокоить. А я-то чувствую…

– Я люблю тебя, Зи.

– И я тебя, пап.

– Заглянешь ко мне завтра?

– Если смогу.

Но он чувствовал, что уже не увидит ее здесь. Ох, таинства бытия родителей и детей! На своем восьмом десятке Сикстус только-только начал в них разбираться.

После того как она подвезла его к причалу, он вылез из ее спортивного авто и поковылял к своей лодке. Он размышлял о том, что уплыть в далекие моря было бы гораздо проще, нежели остаться. Его сердце жутко ныло, а горло свело судорогой. Он обернулся, чтобы помахать на прощание своей старшенькой, и увидел, что ее машина уже уносится прочь. Щурясь от яркого солнца, он поднял руку. Дочь никак не могла его видеть, но отец все равно стоял и махал ей вслед.