Созвездие верности - Луанн Райс

– А что она делала?

– Прибиралась в домах обеспеченных людей… потом она стала ухаживать за ними, когда они болели… после чего она встретила доктора, который нанял ее присматривать за новорожденными малышами, в общем, у нее были обязанности сиделки.

– И это на дому?

– Нет, дорогая. Не на дому. – Опять притомившись, вероятно, от тряски за время плавания по морю, Сикстус посмотрел на Элизабет. Писаная красавица с большими карими глазами и чарующей улыбкой, доставшейся ей от матери. Ее каштановые волосы ниспадали изящными локонами, подчеркнуто оттеняя высокие скулы. Как же повезло его дочерям: они родились умными, красивыми и любимыми.

Своим молчанием он давал Зи возможность быстро перевести разговор в другое русло. Ведь низкооплачиваемые работы вряд ли входили в сферу ее интересов; и Сикстус был удивлен тем, что она так и не оставила эту тему в покое и просила его продолжать далее свой рассказ.

– Я свожу тебя туда, дорогая. И, если тебе этого так хочется, покажу, где работала твоя бабушка. Это в восточном Лорлтоне, неподалеку от того города, где у вас проходят съемки.

– Отлично, – кивнула она. – Я согласна. Залезай. – Что он и сделал, хоть и не без труда. Возможно, посещение родных мест еще больше состарило его.

Они направились на север по прибрежному шоссе. Мелькавшие за окном бухточки и заливы наполняли Сикстуса острым чувством ностальгии. Некоторые дома казались не тронутыми временем, и он гадал, остались ли еще в этом районе потомки семей тех старых работников. На улицах сияли белизной особняки в викторианском стиле, которым был нипочем даже самый сильный морской ветер.

– Чуть притормози, – попросил он дочь, когда они подъехали совсем близко. Он сразу же узнал здание почты, ставшую еще выше огромную сосну, на которую когда-то мальчишкой взбирался на пару с братом, и старый склад, где они любили играть в прятки.

– Что это за место? – проследив за его взглядом, спросила Элизабет.

– Здесь жила чета Кутберт.

– А кто они?

– Джин и Ричард Кутберт Они руководили заведением, в котором работала моя мать; называлось оно «Роддом имени Кутберта».

– Ох ты… Приют для матерей-одиночек?

– Да, Элизабет.

– Но что здесь делала твоя мать?

– Ну, как и многие другие ирландки-эмигрантки, она выполняла работу уборщицы и нянечки. Она обожала детей – она была прекрасной матерью для нас и старалась поддержать девушек, приходивших сюда рожать своих первенцев. Некоторые из них сами еще были почти дети.

Он замолчал и поглядел на свою дочь, желая понять, как она восприняла его рассказ. Очевидно, Элизабет было неловко, но она все равно смотрела на тот большой мрачный дом.

– Изначально она должна была подметать полы и мыть туалеты, но так вышло, что она стала родственной душой для многих из этих девчонок. Со временем она получила солидный опыт по акушерской части и приняла немало родов.

– Похоже, ей было совсем нелегко, – сказала Зи.

– Она любила свою работу.

– Не могу понять, почему.

– Ну, ей всегда нравилось помогать другим… очень нравилось.

– Должно быть, свою святость Румер унаследовала от нее.

– Да, она была святой, – у Сикстуса вдруг спазмой сдавило горло. – Что правда, то правда.

Он откинулся на спинку удобного кожаного сиденья, а его жилистая рука ухватилась за ручку двери. Спортивный автомобиль дочери был небольшой, уютный, всего лишь для двух человек. Сикстус не мог поверить, что когда-нибудь будет вести беседу на такую тему именно с Элизабет… Это было интересно скорее Румер, но уж точно не Зи. Но вот пришло такое время – время откровений, и старшая дочь изменилась и с интересом слушала историю отца о своей бабушке, которой не знала.

– К сожалению, она была совсем одна, – вздохнул он. – Как бы она ни старалась, ей не удавалось помочь им всем.

– Правда? – Элизабет сбоку посмотрела на грустное лицо и помрачнела.

– Здесь родилось много детей, – продолжил Сикстус, проигнорировав ее вопрос. – Их плетеные колыбельки стояли ровными рядами, словно коробки с едой на полках в продуктовой лавке. Помню, как мы с братом бродили и разглядывали младенцев… мать впускала нас, когда погода была слишком скверной для рыбалки.

– Ну, значит, все оказалось не так уж и плохо.

– Но ведь так было не каждый день. Мы тоже были детьми; мы нуждались в материнской заботе. Но и в деньгах тоже… поэтому мама работала с утра до ночи. И чем дольше это продолжалось, тем больше она привязывалась к чужим малышам.

– А что делали вы?

– Мы были предоставлены сами себе. Играли на берегу, у скал; брат стал пропускать школу. Нажил себе неприятностей полный вагон – конечно, я пытался вразумить его, но он просто хотел привлечь ее внимание к своей особе…

– Вашей матери? – Элизабет вздрогнула. Напомнило ли это ей ту ситуацию, в которой побывала и она сама со своим отцом? А может быть, то, что происходило между ней и Майклом?

– Да. Она приходила домой совершенно измотанной… Там были дети всех возрастов. Карапузы, ползунки… не говоря уже о молодых роженицах.

– И твоя мать ухаживала за ними.

– Да, как я сказал, мы очень нуждались в деньгах. К тому же у нее было добрейшее сердце.

– Печально, – Элизабет поджала губы. Сикстус покосился на нее. В то же мгновение он почувствовал, как внутри дочери словно что-то захлопнулось. Вся эта история больно ранила ее. Она стала переключать передачу на полный ход, но Сикстус накрыл ее руку своей ладонью.

– Погоди, – сказал он. – Еще не все.

– Это просто ужасно, папа, – в глазах ее блестели слезы. – Но теперь я знаю, что случилось, – хотя я всегда догадывалась, что у тебя было тяжелое детство… И, право, мне очень жаль.

– Не извиняйся, милая. Ты-то здесь при чем? Это я виноват. Я самовольно превратился в отца-затворника, а потом переложил свою боль на тебя, старшую дочку, и больше не могу этого отрицать.

– Да не переживай ты так.

– Говори что угодно, а я все равно буду переживать. Прости меня, Элизабет. Я не уделял тебе достаточно времени, когда ты была маленькой девочкой, и я знаю…

Элизабет зажмурилась, словно желая выкинуть из головы мучительные воспоминания, и смахнула слезы, предательски покатившиеся по щекам.

– Наглядевшись здесь горя, изматываясь и физически, и душевно, моя мать стала выпивать, – продолжал Сикстус. – Сначала лишь по стаканчику шерри перед сном – чтобы расслабиться после тяжелого дня. Обычно она плакала, рассказывая нам о младенцах, которые были больны, недоношены… с последними дела обстояли хуже всего, и она очень переживала, когда не могла ничем им помочь.