Почти англичане - Шарлотта Мендельсон

Когда на сцену выходит Александр Вайни, она отважно отказывается аплодировать. До сегодняшнего дня она видела его разве что мельком – рукав рубашки, умный и решительный профиль – и, конечно, взволнована, оказавшись рядом со знаменитостью. «Знаешь ли ты, – молча спрашивает она, – что из-за тебя – не из-за драматического предательства на войне, а из-за грязного, бесчестного поступка – моя семьи пошла ко дну? Порядочный человек расстался с жизнью. Или тебе все равно?»

Если рассказать Петеру, он на него набросится – а перед этим, возможно, напьется. Дело кончится судом, а то и тюрьмой. Кому от этого станет легче?

Марина старается не слушать мистера Вайни. Овечья шерсть неприятно холодит кожу. Телу стыдно – и не только за прошлое; то, что она здесь сидит, доказывает ее никчемность. Будь Марина храброй, как бабушка, разве не сделала бы она что-нибудь ради бедного Золтана?

«Когда он закончит речь, – думает Марина, – я смогу подняться на сцену и ударить его. – Она сжимает кулак и разглядывает мышцы: грубые, но и слабые тоже – пользы от них никакой. – И все-таки я обязана его убить, если только представится случай».

Зрители сидят под интересным углом. Наблюдая за ними, Марина замечает, что Джайлз Йо, крайний в ряду, ей улыбается. Она смотрит в сторону, потом опять на него – а он не сводит с Марины глаз. Джайлз Йо, который столько времени делал вид, будто ее не существует. Рядом с ним – Билл Уоллис; Джайлз хлопает его по плечу и что-то шепчет на ухо. Оба смотрят на Марину с улыбкой. С ухмылкой. В чем дело? Она неуверенно улыбается им в ответ, разглаживает подол, а потом машинально тянется к блузке – проверить, не расстегнута ли она.

И опускает глаза.

В вырезе джемпера, где обычно виден воротник и одна-две пуговички, сейчас только кожа – много кожи. Блестящая идея снять блузку сыграла с Мариной злую шутку: шерсть, которую раньше удерживал хлопок, соскользнула вниз. Вырез огромен, грудь едва не вываливается.

У Марины замирает сердце.

Но тут же запускается снова. Она, к несчастью, жива. Полуголая. Посрамленная. Она выше натягивает джемпер и хватается сзади за воротник, будто кто-то ее укусил. Ложбинка все равно на виду. Марина скрещивает руки, обнимает себя за плечи. У нее перехватывает дыхание. Мама даже ничего не заметила. Думай, тупица, думай! Однако мозг не желает ее выручать. Работают только глаза: к Марине уже повернулись незнакомые люди, и хуже того – Билл Уоллис, Джайлз Йо и их друзья и приятели. Она снимает очки – все равно от них никакого толку, когда плачешь. Теперь она никого не видит, но чувствует, как все веселятся. Александр Вайни говорит без остановки.

Марина встает.

– Что ты делаешь? – шепчет мама. – Не надо…

Марина закрывает уши. Напролом, радостно принимая удары перил и стульев, она бежит вдоль платформы и через зал, держится за шерстяной воротник, словно изваяние со скрещенными руками, но людям это не помешает, они будут смотреть и смеяться. Она слышит шепот, хотя голос мистера Вайни не умолкает.

Кто-то хватает ее за локоть. Марина вырывается, растягивая рукав, и, кажется, легче выскользнуть из него, прижать горячую руку к голому телу, а затем одним быстрым грациозным движением сбросить джемпер.

Каким-то чудом она остается на ногах и бежит: под всеобщий вздох, шум, крики – быть может, насмешки. Теперь ничто ее не удержит, она спотыкается, но добегает до края платформы. Ну, смотрите же все, чтоб вам провалиться: Джайлз Йо, Билл Уоллис, мистер, мать вашу, Вайни. Если вам интересно, смотрите во все глаза.

Она расстегивает юбку и дает ей упасть. Как ласкает воздух ее несчастную, не видевшую света кожу! Вон из вестибюля, вниз по ступенькам, наружу – и на свободу!