Береговая стража - Дарья Плещеева

Федька открыла глаза и посмотрела на возмущенных мужчин.

— Нет, никого…

— Пошли.

Их проводила возмущенная ругань опомнившихся любовников.

В коридорчике Потап почесал в затылке.

— Может, еще в светлице кто прячется? Идем в разведку. Где тут у нее лестница?

Но туда выбираться не пришлось — сверху брел кто-то, неуверенно ставя ноги. Сперва Федька увидела босые ступни, потом — голые икры и колени, подол рубахи… Наконец явилось и лицо.

— Пресвятая Богородица! Сенька! — воскликнула Федька.

— Званцев? — уточнил Потап.

— Званцев! Сенька, ты что тут делаешь?!

— Не шуми, — одернул Федьку Потап. — Видишь — ни черта не соображает. Основательно назюзюкался. Ну, слава те Господи, сыскали. Теперь его надобно одеть и увезти.

— Сенька, Сенька! — Федька изо всех сил встряхнула собрата по береговой страже, но Потап был прав — красавчик выпил больше, чем позволяла натура, хотя и меньше, чем требовала душа.

— Я выведу его на морозец, потычу харей в сугроб, а ты снеси сверху его штаны и что там найдется. Завернем в мой тулуп, с ветерком доставим к господину Световиду.

— Вот дурак! — сердито сказала Федька и пошла наверх. Там действительно оказалась крошечная комнатка, в которой одна кровать и помещалась. На кровати спала кверху задом девица пышного сложения — костлявых Гросманша не держала, сама она тоже была весьма аппетитна.

Федька на ощупь нашла и штаны, и жилет, но под кровать за чулками и башмаками не полезла. Когда она спустилась, Сенька уже что-то бормотал, уже руками махал, пытаясь ударить Потапа.

— Ну-кось, я его держу, а ты ему ногу задирай да в штанину встромляй! — велел Потап.

Сенька влезать в штаны не желал, брыкался. За это получил от Потапа умеренный подзатыльник. Обидевшись, Сенька расслабился и повис в потаповых объятиях, как толстый жгут мокрого холста. Кое-как Федька натянула на него штаны и заправила в них рубаху.

— Довольно с него, — сказал Потап. — Не то до утра провозимся. Везти-то недалеко — чай, до смерти не замерзнет.

И тут раздался хохот — такой, что Федька ойкнула. Люди так адски не смеются — это она твердо знала. Следом добавился возмущенный женский голос — он выкрикивал немецкие слова, и не требовалось переводчика, чтобы уразуметь — женщина кроет кого-то в хвост и в гриву.

— Опять бед натворил! — воскликнул Потап.

Но когда он, одной рукой прижимая к себе Сеньку, другой распахнул дверь в горницу и увидел беду, то захохотал еще пуще — басом, да таким, что хоть приглашай в театр за сценой гром небесный представлять.

А было вот что. Гросманша, имея от роду не более сорока пяти лет, еще могла нравиться. Оставшись с ней наедине, Дальновид тут же предложил ей слиться в страсти. Она, зная, что времени у него мало, назначила приемлемую цену — четыре рубля. Он согласился и, чтобы не терять ни минуты на барахтанье в объятиях, попросту развернул Гросманшу спиной к себе и нагнул над канапе, а она уперлась руками в спинку. Тут же он задрал многослойные юбки, быстро изготовился к атаке и радостно устремился вперед.

Но канапе, как и полагается, стояло у стены, на которой висели акварельки и гравюрки в рамочках. Вид этой стены, а также вид пышных округлостей немки как-то странно подействовали на Дальновидову память. Возникли вирши, сразу же преобразовались, совпали с ритмом первых движений, удержаться не было сил. И тогда, когда бы лучше помолчать, он заговорил:

Стоит телесно,

К стене примкнуто,

Звучит прелестно,

Быв кляпом ткнуто!

Все это было настолько нелепо, что Дальновид не выдержал и захохотал во всю глотку. А Гросманша, не поняв, в чем дело, решила, что показалась кавалеру смешной, и возмутилась так, словно ей за честный труд ни гроша не заплатили.

Федька, сунувшись в комнату вслед за здоровяком, ахнула и отскочила. Потап, отступив в коридор, захлопнул дверь.

— А чего ж ты хотела, сударыня? — отгрохотав, осведомился Потап. — Мы, чай, не в святую обитель пришли. Ну, помогай вытаскивать дурня.

На крыльце он поднял босого Сеньку, укутанного в тулуп, на руки и бегом донес до санок.

— Гони, брат, — сказал извозчику, когда следом прыгнула Федька. — А господин Никитин сам прибежит, ему полезно по морозцу побегать!

Но Дальновиду после Потапова вторжения было уже не до амурных утех. Он успел задержать сани и тоже туда повалился, обхватил Федьку.

— Вот как тяжко нашему брату кавалеру приходится, — горестно сказал он ей.

Федька промолчала. Добывание приданого уже казалось ей каким-то дурным сном — вроде того бреда после чарки крепчайшего рома.

— Ги-и-ись! — заорал извозчик Пахомыч, хотя на ночной улице беречься и шарахаться было некому. Сани понеслись — и Федька подумала, что такой дивной ночью, под снегом, лучше бы ей кататься в обнимку не с Дальновидом.

Потом была забота — втащить в дом малость протрезвевшего и испуганного Сеньку. Его доставили в гостиную, выдали вместо Потапова тулупа большой шлафрок на вате, мало чем поменьше потапова тулупа, пригодного для путешествия в Сибирь.

В комнату, где возились с Сенькой-красавчиком, вошел Световид, сопровождаемый Выспрепаром. Он откуда-то приехал и раздевался на ходу.

Федька никогда не видела его в таком наряде — в модном парике, в отлично сшитом фраке. Шапошников-Световид выглядел весьма достойным кавалером, хотя красавцем его бы никто не назвал. Именно сейчас Федька разглядела его повадку — человека из хорошего общества, которого учили толковые наставники, который держится с достоинством и движется непринужденно.

Первым делом Световид приказал Никитину утром отправиться на поиски стрелы.

— Должна быть, — сказал он. — Коли наш сокол ясный там застрял в силках, то Миловида захочет про то отписать. Чего-то мы, видать, не предусмотрели…

— Вот Званцев, — Дальновид указал на Сеньку-красавчика. — Как искали! Я себя в жертву принес! Слушай…

И Федьке пришлось узнать о своих странствиях по кабакам в литературном переложении, в котором гротеск легко перерастал в патетику и правда служила незримым основанием для развесистого вымысла.

— Вот славно! — воскликнул Световид, выслушав донесение. — Изловили молодца! Теперь видишь, Фадетта, что мы бы без тебя не управились, ты одна его в лицо знала. В деле поимки этого бездельника стала главной.

Выспрепар принес ковш огуречного рассола и заставил Сеньку сделать несколько глотков.

— Оставьте меня, ироды, — совсем внятно сказал красавчик.

— Иродами нас назвал — значит, соображает! — обрадовался Дальновид.

— Ты, Званцев, отчего в театре столько времени не был? — очень строго спросил Световид. — Где пропадал? И как у сводни оказался? У тебя ж невеста есть, госпожа Огурцова, чего по девкам бегать вздумал?