Разрушающие себя - Яна Мелевич

День за днем наблюдать из кровати за бесконечными ссорами кошмаров твоего воображения немного забавно. Иногда я позволял себе подняться с постели, сходить в душ и натыкался на очередную надзорную няньку, периодически путая с призраками, живущими в моем подсознании. Границы реальности и вымысла стерлись. Рому я мог назвать «глюком», затем наблюдал, как он хмурится. Очень скоро кто-то из них вызовет мне врача из психушки, подселив к другим душевнобольным.

Я редко ел, много спал и не желал выходить на улицу. Не знаю, сколько прошло времени, но мог запросто назвать количество людей, посетивших мою спальню за эти дни. Они не сдавались, несмотря на мое молчание и полное игнорирование их присутствия. Гриша был упорнее всех.

— Ни один нормальный врач не сдастся без боя, — заявил он мне, перетаскивая вещи в мои пенаты. На это оставалось только пожать плечами. Хочет жить — три комнаты свободны. Селись в любую, не потребую даже квартплату.

Сташенко сходил с ума. Нарезал круги по гостиной, пытался растормошить меня. Ругался, плевался, парочку раз наорал. Правда, Соболев пригрозил вышвырнуть его из квартиры, если продолжит вести себя подобным образом. Причем Илья ему в этом бы помог. А я наблюдал, сидя на подоконнике и куря вторую сигарету за час. Гулял, можно сказать.

— По-вашему, это нормальное состояние? — цедил Рома, махнув рукой в мою сторону. — Третья неделя пошла, он не хочет общаться, все время молчит…

— И будет это делать до тех пор, пока не захочет снова жить, — перебил его Гриша, заставляя замолчать. — Ничего не поменяется, если мы вернемся к таблеткам сейчас. Иногда стандартное лечение не помогает, особенно, если речь о бывшем наркомане.

— Снова зависимость, — развел руками Илья. — Его случай от твоего локально отличается, друг.

— Да просто…

И так каждый раз. Словно я не сидел рядом, игнорируя их присутствие. Иногда ко мне подходила Блажена, обнимала некрепко и шептала тихо на ухо, что очень скучает. Она упрямая, ситуация на кладбище совсем не отпугнула Солнцеву. В такие моменты я отводил душу, бросая несколько едких слов и доводя ее до слез. Остальные меня не трогали, но я замечал осуждение во взглядах. Ей больно, для понимания не нужен экстрасенс. Мое поведение, реакция на происходящее — я высасывал жизнь из других людей. Наташа, Аня, Лера, Машка, Тимур, остальные ребята — они отчаянно пытались, однако все чаще опускали руки и уходили, не добившись ничего.

Во мне ничего не осталось. Последнее ушло вместе с Дианой, потому что я устал идти против течения и сражаться с демонами. Хотелось просто лечь на любой поверхности. Спать, спать, спать, ведь когда-нибудь все должно прекратиться.

— Ты не можешь просто сдохнуть? — очередной выдох сигаретного дыма прошел под привычные речи Лены, мамы или деда. Не знаю, кто начал первым.

Они чуть не подрались за право бросить в мою сторону очередную кучу дерьма, стоя неподалеку от Ромы. Бесились, ведь никто на них не обращал внимания. Бедненькие, не только я заложник собственного сумасшествия, но и моя семья. Гореть в аду будем вместе. Поэтому я слез с подоконника, решив, что прогулочное время закончилось. По квартире распространялись приятные ароматы мясного рагу, только есть совсем не хотелось.

— Пообедаем? — спросила Лера, переглядываясь с Аней, молчаливой Блаженой. Кажется, будто она совсем разучилась говорить и улыбаться в последнее время.

— Я не голоден, — отвернулся, шагая обратно в спальню.

Кто-то из девчонок перестелил постель. От нового серого покрывала пахло свежестью, и я с удовольствием упал поверх него, заворачиваясь точно гусеница в кокон. Появление Солнцевой в спальне стало предсказуемым действием с её стороны. Таким понятным, привычным, что мне не захотелось в этот раз говорить ей гадости. Она осторожно прилегла рядом и обняла со спины, прижимаясь крепко.

— Я очень хочу помочь тебе, — прошептала Блажена. — Вернись к нам.

Минус день, а следом ночь. Круглые сутки движение по одному маршруту, от собственной комнаты до окна на кухне, стало для меня разнообразным смыслом жизни, ради которого я открывал по утрам глаза. Общение с кем-либо стало в тягость, я попросту игнорировал любые вопросы или отделывался короткими фразами. Иначе нельзя, ведь одинокий мальчик в темном подвале боялся вновь посмотреть в окно. Ведь из-за этого случались беды — любопытство приносило за собой смерть. Моим единственным желанием было остаться в этой комнате до конца своих дней, во сне продолжая добровольное заключение.

Но на сороковой день я неожиданно проснулся.