Полет сокола - Дафна дю Морье

Мне не хотелось оставаться одному. Я разыскал Джакопо, который собирался уйти к себе.

– Можно мне пойти с вами? – робко спросил я его.

На его лице отразилось удивление, затем удовольствие, и он махнул мне рукой.

– Конечно, синьор Бео, – сказал он. – Я чищу серебро. Пойдемте, вы составите мне компанию.

Мы пошли в его квартиру. Он провел меня в свою собственную кухню, она же гостиная с окном, выходившим на виа деи Соньи. Это была веселая, уютная комната; сидевшая в клетке канарейка пела под звуки транзистора, который Джакопо, возможно из почтения ко мне, тут же выключил. На стенах висели картинки самолетов, вырванные из журналов и вставленные в рамки. Различные серебряные предметы – ножи, вилки, ложки, блюда, кувшины, кружки – стояли в центре кухонного стола; некоторые еще покрывала розовая паста, другие были уже вычищены и ярко блестели.

Большинство из них я узнал. Я взял в руки небольшую круглую миску и улыбнулся.

– Это моя, – сказал я, – рождественский подарок. Марта никогда не позволяла мне ею пользоваться. Говорила, что она слишком хороша.

– Капитан держит ее для сахара, – сказал Джакопо, – и всегда пользуется ею, когда утром пьет кофе. Его собственная слишком большая.

Он показал мне миску большего размера, которую еще не вычистил.

– Эту я тоже помню, – сказал я Джакопо. – Она из столовой, и мать ставила в нее цветы.

На обеих мисках, Альдо и моей, были инициалы А. Д.

– Капитан очень дорожит всеми семейными вещами, – сказал Джакопо. – Если разобьется что-нибудь из фарфора, а это бывает нечасто, он очень огорчается, или если что-то теряется. Он никогда не выбросит то, что осталось от прежних дней и от его отца.

Я поставил миску на место, Джакопо взял ее и принялся чистить.

– Странно, – сказал я, – что он так уважает традиции.

– Странно? – повторил удивленный Джакопо. – Вовсе нет, синьор Бео, уверяю вас. Сколько его помню, он всегда был таким.

– Возможно, – ответил я, – но в детстве он был настоящим бунтарем.

– Ах, в детстве, – Джакопо пожал плечами. – В детстве мы совсем другие. В ноябре капитану исполнится сорок.

– Да, – сказал я.

Канарейка снова запела. Ее песня была счастливой, безыскусной.

– Я волнуюсь за брата, Джакопо, – сказала я.

– Не стоит, – коротко ответил Джакопо. – Капитан всегда знает, что ему надо.

Я взял кусок замши и стал полировать свою маленькую миску.

– Неужели за все эти годы он совсем не изменился? – спросил я.

Джакопо слегка нахмурил брови, видимо размышляя над моим вопросом.

– Пожалуй, стал более задумчивым, – наконец проговорил он. – У каждого свое настроение – и у меня, и у него. Когда он один и о чем-то думает, лучше его не трогать.

– И о чем же он думает?

– Если бы я это знал, – ответил Джакопо, – то не стоял бы в этой кухне и не чистил серебро. А был бы, как он, членом художественного совета и указывал бы другим, что делать.

Я рассмеялся и промолчал. У Джакопо была своя грубоватая мудрость.

– Мы друг другу отлично подходим, Капитан и я, – сказал он. – Друг друга понимаем. Я никогда не сую нос в его дела, как Марта.

– Марта? – удивился я.

– Дело было не только в том, что она пила, синьор Бео. С годами она стала слишком требовательной. Оно, конечно, возраст. Ей надо было все знать.

Что Капитан делает, куда ходит, кто его друзья, каковы его намерения. Да-да, это и многое другое. Я как-то сказал вашему брату: "Если я когда-нибудь стану вроде нее, тут же меня гоните, я пойму – за что". Он обещал, что так и сделает. Но ему не о чем беспокоиться. Со мной такого не случится.

Моя миска была готова. Инициалы так и горели. Джакопо протянул мне миску Альдо, и я стал чистить ее.

– И чем это кончилось? – спросил я. – Он выставил ее из дома?