Высшая степень обиды - Тамара Шатохина

– Почему ты так уверен? – совсем успокоилась я.

– Человек такой, – пожал плечами Усольцев, – я насмотрелся на всяких. Разбираюсь немного.

– Он подарил мне на память кулон – сердце, прибитое к якорю.

– Сунул как-то? – невесело кивнул Виктор.

– Да. Откуда ты знаешь? – удивилась я.

– Что ж ты так удивляешься все время? – улыбался он, – сама ты не взяла бы. Это же ясно. И целоваться с ним не стала бы на виду у всех.

– Ты же ничего там не отчебучил? – забеспокоилась я.

– Обижаешь, – улыбнулся он уголком рта, – ему только посочувствовать... Но прекратить нужно было, тут ты права. Хотя бы ради него. Не переживай – там все в порядке. А я даже почти и не ревновал, только немного завидовал ему – красиво танцевали.

– Мог бы и сам научиться.

– Так, как он? Нет, Зоя, так я точно никогда не смог бы, а жалкое подобие ты бы хвалила, конечно... А вот у тебя выходит замечательно. Партнер должен быть на уровне.

– Саня говорила – трусами в сорок лет сверкаю, – вспомнила я.

– Балерины постоянно сверкают – и ничего. Забудь, – посоветовал он. Ну и ладно тогда.

Усольцев помолчал, а потом отвернулся, отпустив меня. Сцепил перед собой руки и расстроено попросил:

– Давай...спрашивай еще… – и вдруг повернулся ко мне, будто только что вспомнив: – Ты же молишься, когда мы в море? Я еще раньше видел у нас молитву на листочке. Писала не ты. Ребята говорили, что молитва ходит… И иконка у нас была. Молилась?

– Переживала за вас, – неохотно призналась я.

– Я понял, – кивнул он.

– Что-то случилось? – вспомнила я вдруг, – что там у вас за ремонт?

Он повернулся ко мне, очень внимательно посмотрел, очень… и обнял опять.

– Не мерзнешь? Нет десяти градусов – соврали. Шесть от силы… Пожалуйста, спрашивай! – вырвалось у него, – мне так легче, спасай уже до конца.

Я пошевелила ботинком листья – дубовые желто-коричневые и еще мелкие какие-то... Золотая осень пришла в Питер раньше, чем в Новую Рузу. У нас она проявлялась еще так… выборочно. А здесь и прохладнее, и влажность сильно чувствуется, и воздух такой целебный… настоянный на запахах осени... Говорить сейчас про Сысоеву было смерти подобно.

– Мама проговорилась – ты знал, что я делала пластику, – решила я выяснить еще одно, – почему ни разу не проговорился, не дал знать?

– Зачем? – улыбался Виктор, – мне было все равно. В самом начале я вообще не в лицо влюбился.

– А куда… Господи, – закатила я глаза, – а во что тогда?

– Не нервничай, пожалуйста, – сжал он мою кисть, которая непонятно как оказалась в его руке. Снял свои перчатки и протянул их мне.

– Надень... Увидел тебя с подружками... Тогда включали трансляцию, помнишь? Музыку на территории? Ты пританцовывала на месте – переступала, попой вертела... в белых шортиках. Пока шел – сердце в голове лупило, как бешенное. Первый раз так боялся, что могут послать.

– А когда увидел?

– Понял, что повезло еще больше – хорошенькая. А потом… после уже – понял, что мне мало... и нужно брать тебя в постоянное пользование, – осторожно гладил он мою руку в перчатке.

– Не смешно. Дети могли унаследовать негроидные черты, – потянула я ее к себе.

– Ну… – улыбался Усольцев, – тогда я точно знал бы, что они от тебя.

– А сейчас? – улыбнулась нечаянно и я.

– Что мои – знаю точно, потому что похожи…

Раньше я толкнула бы его шутя, или полезла бы обниматься, или за поцелуем… Сейчас мы просто смотрели друг на друга и улыбки медленно таяли… исчезали. Стояло между нами... Это не замолчать. Наверное, не стоит откладывать?

Сбоку послышался шум, и мы дружно оглянулись. По широкой дорожке катил экскурсионный паровозик всего с парочкой вагончиков. Голубенький с белым, очень нарядный – настоящий привет из лета. Однажды мы катались на таком всей семьей, а потом, когда мальчишки подросли, уже решались отпускать их одних.

– Я думал – только летом катают, – тихо сказал Виктор.

– Было объявление – пустили пока теплые дни, бабье лето все-таки… есть желающие. Там Сережа и Рома, сказали – нарежут пару кругов.

Мы смотрели как, не спеша, приближается паровозик. Кроме наших ребят, в последнем вагончике ехала еще пара с двумя детьми. Те шумели, родители успокаивали их, а наши дети внимательно смотрели на нас с Виктором. Проезжая совсем рядом, дружно вглядывались в мое лицо. Отметили, наверное, как близко друг к дружке мы сидим. Я улыбнулась им и крикнула:

– Не проголодались еще, орлы?!

Сережка засмеялся, а Ромка показал – сыт по горло и погладил животик. Я помахала им рукой. Вагончик проехал дальше и две одинаковые головы склонились друг к другу – обсуждают нас…

– Профессия медика – уже защита, – вдруг сказал Усольцев, глядя им вслед: – Не переживай за них.

– Ты о чем? – не совсем поняла я.

– Профессия уважаемая, – объяснил он, – я командир, но медика воспринимаю равным себе – не по должности, а по статусу. Мужики над ними стебутся – бездельники, в штатном режиме почти ничем не заняты. Но уважение есть всегда. Даже если наших распределят в плавсостав, прессовать их там не станут – сработает внутренний ограничитель.

– Ты мог убедить их поступить в подплав. Мог… – кивнула я своим мыслям, – но давить не стал?

– Решали сами, я только рад за них… – помолчал он, а потом заглянул мне в глаза: – Скажи мне, пожалуйста – я могу хотя бы надеяться? Может не сейчас, не по живому… Или еще что-то…? Ты хочешь еще что-то знать?

Я глубоко вздохнула… Замолчать вещи неприятные не получится, как ни откладывай – не за этим мы здесь. Точно не для того, чтобы вспоминать и говорить о хорошем. Его письмо, конечно, многое объяснило, что-то разъяснила Роза, но мне и правда нужно было вот так – глаза в глаза. Поговорить и понять для себя. А потом я очень сильно постараюсь спихнуть Сысоеву на самое дно памяти, в самую глубокую и вонючую яму. Сделаю это в любом случае, забуду, как страшный сон – как бы у нас ни сложилось. Время поможет.

Ну, значит… Алина Сысоева? Имя царапало... Имя делало ее живее и человечнее, будто давало право на жизнь... или даже на что-то большее. Да, я хочу объяснений – не приглаженных, не продуманных, как в письме, а сумбурных и искренних , на нервах – его нервах и моих…