Остров судьбы - Лора Бекитт

Иметь мужа, тем более находящегося в армии, и при этом служить в театре? На ум приходили самые невероятные истории. Многие желали расспросить Орнеллу о Корсике и царящих там обычаях, но к ней было непросто подступиться, она слыла диковатой, неуступчивой и колючей. Когда Орнелла появилась в хоре, девушки принялись возмущенно фыркать, они смеялись над ее провинциальными привычками и нарядами, ее акцентом, и только Мадлена встала на сторону новенькой.

Поначалу Орнелла нередко получала нагоняй от Антуана Дюверне, поскольку не всегда правильно понимала, что ей говорят, и нередко делала не то, что требовалось.

Во время спектаклей хор выстраивался по бокам сцены, предоставляя середину в распоряжение солистов, заставлявших зал поднимать лорнеты и рукоплескать стоя. Статисты пели, не позволяя себе ни единого жеста, это были куклы, а не актеры, и все же Орнелла исподволь училась и постепенно набиралась опыта. Итальянский был ее родным языком, она хорошо понимала, о чем поется в ариях.

В решающих сценах спектакля корсиканке начинало чудиться, что на нее накатывает огромная волна. Она теряла привычные опоры, ее мозг посещали странные образы, а в сердце рождались удивительно свежие чувства.

Пусть Антуан Дюверне порой руководствовался личными фантазиями или капризами певицы, которая в данный момент находилась в фаворе, пусть костюмы персонажей были далеки от исторической правды, солисты, случалось, фальшивили, а жалованья статистов не хватало на хлеб, это был мир, в котором стоило жить.

Орнелла выросла среди дикой природы, неиспорченных притворством людей, и ее кредо была свобода. Будь ее воля, она заменила бы томность исполнения живостью, слащавость — веселостью, жеманство — искренностью. Иногда поздним вечером, перед закрытием театра, когда сцена была свободна, она, случалось, пела одна, не задумываясь над тем, слышит ее кто-нибудь или нет. Орнелла интуитивно угадывала: хорошо петь — не значило ослеплять публику собой и своим дарованием, главное — проникнуться чувствами, поступками героев оперы и передать их ощущения зрителю своим голосом так, как это невозможно выразить словом. Ей нравились персонажи, спорящие с жизнью и с судьбой, в партии которых она могла вложить личные чувства.

Орнелла спустилась с чердака. Пока она разговаривала с подругой, погода испортилась. Пейзаж выглядел призрачным, нереальным: клочья тумана напоминали лохмотья — они свисали с небес, словно рубище бедняка. Сырой воздух был насыщен запахами улицы.

Осторожно ступая по мокрой и скользкой мостовой, Орнелла думала о Дино, о том, что его каждую минуту могут убить, и гадала, где он сейчас. Ей не давало покоя не только это. Орнелле казалось, что их отношения изменились, любовь приобрела трагический привкус, в нее проникло чувство взаимной вины.

Дино так и не смог примириться с тем, что она осталась служить в театре. Не то чтобы он ей не доверял, и все же это бросило на их жизнь тень, тень настороженности и непонимания. Дино считал себя виноватым в том, что не сумел сделать так, чтобы жена ни в чем не нуждалась и ни о чем не жалела, говоря иначе — сделать ее счастливой. А Орнелла страдала оттого, что видела перед собой не прежнего, безоглядно влюбленного в нее Дино, а другого человека, замкнутого, озабоченного проблемами, словно надевшего на себя невидимую узду.

Скрепя сердце Орнелла остановила экипаж, забралась внутрь и назвала адрес. Кучер хлестнул лошадей.

Пошел мокрый снег; он падал со странным монотонным шуршанием, заглушая остальные звуки. Мостовая была угольно-черной, тогда как деревья выглядели сказочно белыми, а тротуары — пепельно-серыми; их покрывал слой липкой и мокрой грязи.

Орнелла думала о том месте, куда ей пришлось поехать. Судя по словам господина Дюверне, это был салон некоей дамы, которая имела обыкновение приглашать к себе литераторов, художников, музыкантов.

Нынче утром, проходя мимо Орнеллы, руководитель труппы внезапно остановился и произнес:

— Гальяни? Не желаешь заработать? Алессию Бачелли пригласили спеть, но она не в настроении и не сможет поехать. Ты же знаешь ее репертуар?

Орнелла замерла. Алессия была солисткой; Орнелла не раз повторяла ее арии, но ехать куда-то, чтобы петь перед незнакомыми людьми?!

— Соглашайся, — Дюверне помахал бумажкой перед ее носом, — а то мне больше некому предложить. Не беспокойся, там соберется приличное общество, тебя никто не тронет. К тому же хозяйка салона обещала заплатить по-царски.

Не желая сердить Дюверне, который уже начал хмуриться, Орнелла взяла адрес. К тому же ей польстило, что руководитель труппы помнит ее имя.

Теперь она жалела, что согласилась. Одно дело петь перед публичными женщинами или присоединять свой голос к хору и совсем иное — выступать перед искушенными светскими людьми.

Дверь особняка отворил лакей, а потом Орнеллу встретила нарядная женщина, по-видимому, хозяйка салона, явно обладающая властью, умеющая очаровывать и пленять. Взглянув на Орнеллу с недосягаемой высоты, она холодно осведомилась:

— Вы Алессия Бачелли?

— Нет.

— Вы тоже прима?

— Я пою в хоре.

— Они что, сошли с ума?! Я приглашаю солистку, а мне присылают хористку! Имейте в виду, я не заплачу вам того, что обещано Алессии Бачелли. А если споете плохо, вообще ничего не получите.

Орнелла пожала плечами.

— Если хотите, я могу уехать.

— Еще чего! Мои гости ждут. Раздевайтесь и проходите в салон.

Орнелла сняла потрепанную накидку и осталась в простом черном платье. Окинув взглядом ее наряд, хозяйка брезгливо поморщилась.

— Что мне петь? — спросила Орнелла.

— Я не знаю, что вы умеете, — презрительно произнесла женщина.

Орнелла вошла в комнату. Она не слышала, что сказала присутствующим хозяйка, но чутко уловила притворные вздохи и пренебрежительные смешки.

Обстановка салона была роскошной. Большой камин с экраном, серебряные подсвечники, напольные зеркала. На круглых столиках красного дерева стояли бокалы с вином.

Орнелла не видела лиц людей, сидящих на мягких диванах. В ней жило желание отомстить за оскорбительный прием, бросить вызов высокомерию и фальши. Чем эти люди лучше той публики, для которой она пела в борделе?!

Орнелла выбрала «Лодоиску» Керубини[10]. Ей всегда нравилась эта героиня, отважно борющаяся за свободу и любовь. Арии Лодоиски были полны благородных, прекрасных, возвышенных чувств. Нарастающее напряжение, тревожное ожидание и наконец — встреча, завоеванная ценой тяжелых испытаний. Орнелла была Лодоиской, а присутствовавшие здесь мужчины и женщины — ее врагами, и она бросала свои чувства им в лицо.

Кристально чистый, полный магической силы голос корсиканки наполнил комнату, а следом — сердца и души людей. Слушая ее пение, они, кажется, не смели дышать. В какой-то миг Орнелла нашла взглядом хозяйку салона и с удивлением заметила, что по ее лицу текут слезы, пролагая бороздки в слое пудры и румян.