Худшие опасения - Фэй Уэлдон

Утро. Без Неда Александра смогла вольготно раскинуться на кровати. Она попыталась найти в этом утешение. И Саши здесь нет: он не вторгся, по своему обыкновению, в спальню, — прямой, как палка, маленький мальчик со светлыми локонами и суровыми синими глазами, — чтобы заставить день начаться раньше, чем хотелось бы ей или Неду. Неду… Нужно удалять Неда из всех этих мысленных формул. Работа над ошибками: «Раньше, чем хотелось бы Александре». Неда вычеркиваем. По постели расползся какой-то холодок. Как теперь быть с сексом? Как она удовлетворяла свои потребности, пока не вышла замуж? Уже и не вспомнить. Похоже, секс забывается так же быстро, как ужин в ресторане; его легко забросить в дальний ящик, как дискету. Серьезные отношения — вот что запоминается: они сохраняются на жестком диске. У Александры возникло чувство, будто Нед навалился ей на плечи. Хочет сказать, чтобы она выкинула такие мысли из головы. Навалился неосязаемым, но тяжелым бременем. И это как-то утешает. Они прожили в законном браке двенадцать лет; в году пятьдесят две недели, сексом они занимались раза три в неделю. Это в среднем. В последнее время реже — «Кукольный дом» нарушил размеренный ход их жизни, но в перспективе окупился; зато когда они только сошлись, то и сексом занимались чаще; это уравновешивает. Первые два года, пока они еще официально не были женаты, — раз этак пять в неделю. После свадьбы — четыре (супружество и впрямь расхолаживает); зато в последние месяцы беременности чаще, раз пять-шесть, — беременность, наоборот, растормошила Александру. Дважды в неделю, если не один раз, — в первые месяцы после рождения Саши. В среднем трижды в неделю — похоже на правду. Возможно, чуть-чуть занижено. Двенадцать помножить на три, помножить на пятьдесят два — вот сколько. Тысяча восемьсот семьдесят два половых акта. Мать честная. Неудивительно, что на уровне звериных инстинктов она теперь чувствует себя обездоленной. И ни разу — с презервативом. За это время она буквально впитала в себя чуть ли не всего Неда, верно? Опять эта лопнувшая пружина колет между лопатками.

Снаружи донесся какой-то вой. Александра встала с неуютной кровати. Подошла к окну, выглянула: сад, живая изгородь, за ней — поле и пруд. Все это сверкало на утреннем солнце, почти тонуло в ослепительном мареве. Внизу залаял Алмаз. За изгородью Александра различила чей-то силуэт: кто-то затаился в засаде. Александра, как часто бывало с ней в эти дни, смотрела, но не видела, не сознавала. Реальность была для нее все равно что фильм на телеэкране, — сюжет развивается, а ты то следишь за ним, то не следишь, по настроению.

Александра полагала, что скорбь — такой же инстинкт, как и материнская любовь. Все равно, горюешь ли по умершему или привязываешься к новорожденному ребенку, — это чувства, над которыми ты, в сущности, не вольна. Врожденная реакция: генетически предопределенная, физиологическая, неподвластная контролю. Если умирает супруг, родитель, ребенок, брат или сестра; если (тут реакция не столь сильна) умирает друг или коллега; если (тут реакция вновь довольно сильна) умирает король, президент, поп-звезда, крупный религиозный деятель, — тогда ты испытываешь скорбь. Ничего не можешь с собой поделать. Страдаешь. Впадаешь в оцепенение, совсем как от физической боли или от высокой температуры; все процессы в организме замедляются, чтобы дотянуть до выздоровления. Слезы льют ручьем. Застилают глаза, ничего не дают сделать. Скорбь — наверняка не что иное, как уловка природы, оберегающая людское сообщество от лишних смертей. Этот человек сделал то-то — и умер. Не делай так, как он. Не допускай, чтобы такое повторилось! Скорбь по старикам умеренна, переносится легко; скорбь по молодым мучительна, остра, способствует выживанию племени. Как и жажда мести, эта неразлучная спутница скорби. Убийц — на виселицу! Врачей — под суд! Террористов — к стенке! Других оправданий не требуется: всем скопом в соседнюю долину, грабьте, крушите, насилуйте; крадите сабинянок, заполняйте пустые места в наших поредевших рядах. Месть высасывает из сердца яд скорби. Вытесняет его на радость Природе. Боги требуют человеческих жертвоприношений — требовали и будут требовать; мерзкая сверхъестественная пасть пьет кровь из живых существ, с хрустом жует теплую плоть, убивает, пожирает. А потом Природа-целительница разевает пасть, и из нее льется новая жизнь, еще не созревшая, беспомощно трепещущая. Нескончаемый, неумолимо расширяющийся поток. В один прекрасный день Природа не выдержит собственной бешеной производительности — и захлебнется. Захлебнется непременно.