Колдунья - Сьюзен Флетчер

Это распространенное растение, но им нередко пренебрегают.

Хотя оно имеет некоторые неоспоримые достоинства.

Об окопнике

Тюремщик хорошо изучил меня.

Он знает, как я разговариваю в темноте. Какой маленькой я могу быть, когда сворачиваюсь в клубочек, — такой крошечной, что он думает, будто я поколдовала и исчезла.

— Грязная ведьма, — говорит он, когда обнаруживает меня. — Надеюсь, убивать тебя будут медленно… Я приду погреться возле твоего костра.

Но и я изучила его. Я знаю, что у него косоглазие, а еще знаю, что ему бы помог мокричник, — кожа на руках шелушится и опадает, словно сухие листья с веток. Таким рукам становится хуже в дурную погоду. Я знаю, что он сильно пьет, он дышит зловонием дешевого виски и несвежего мяса, и я слышала его храп, когда в окне виднелся лоскут бледного дневного неба, а не ночная тьма. Я думаю, виски занимает все его мысли. Я запомнила его шаги. Я знаю, как он ковыляет, подволакивая левую ногу. Никто больше так не ходит — похоже на звуки морского прилива. Да еще бряканье его ключей. Это единственная музыка, что я слышу в тюрьме. Ни пения птиц, ни волынок, лишь звон ключей да шарканье левой ноги тюремщика.

Я знаю, какой звук он издает при ходьбе.

Это не его шаги.

Это шаги другого человека.

Заходите. Присядете?

Я знаю этот взгляд.

На меня все так смотрят, когда видят в первый раз. Наверное, это из-за моего роста, я ведь такая маленькая. Меня называли мышонком, или птенчиком, или малышкой, хотя я — ни то, ни другое, ни третье. Лекарь пришел и не смог разглядеть, меня во мраке. Он разозлился и закричал:

— Здесь нет никаких заключенных!

И тогда я шевельнулась, гремя цепями, и прошептала:

— О нет, здесь есть заключенная…

Проходите, не стойте у двери. Видите, как я закована? Большинство воров, которых здесь держат, не носят таких кандалов. Преступников бросают за решетку, и все. Но меня заковали в цепи, потому что я «ведьма»: люди думают, что я могу обернуться ветром и унестись прочь. Или превратиться в лягушку и ускакать отсюда через дверь. Но еще я закована из-за своего ничтожного роста, из-за ручек-прутиков и тщедушного тельца. Стайр сказал, что я могу проскользнуть сквозь прутья решетки. «В цепи ее. Заковать покрепче! Она не должна уйти».

А потому не стойте возле двери. Я не в силах причинить вам вред.

Там есть табурет, у стены.

Я знала эту женщину из вашего виденья. Она была полоумной и такой высокой — сущая каланча. Под хлопьями легкого мягкого снега, которые не падали, а парили в воздухе, она говорила со мной о вас.

«Тебя найдет человек, — сказала она. — После того как прольется кровь, он придет к тебе».

Она говорила о моих железных запястьях, говорила, что вы уже почти здесь. Она не упомянула об очках, но я их себе представила, и еще я была права, когда думала о ваших туфлях с блестящими пряжками. О тугих завитках парика.

Этот взгляд, что вы кинули на меня. Я знаю этот взгляд.

Он говорит: «Проклятая неряха, держись от меня подальше».

Так что я знала: вы придете. Ее звали Гормхул. Похоже, у нее был дар предвиденья, хотя я не всегда верила ее словам, слишком уж любила она белену. Однажды Гормхул приставила палец к моей груди и сказала: «Жена!» Словно увидела мой шанс стать женой. Я сказала ей: «Нет…» И тряхнула головой, и отступила, но она напевала это слово, и ветер уносил его в долину: «Жена… жена…»

Вот она какая, белена, самая сильная трава из мне известных. Если ее взять чересчур много и сразу съесть все, то можно умереть. Но я поверила Гормхул, когда она сказала о вас, сэр.

Чего я не знаю, так это с какой целью вы пришли.

Вы не первый, сэр, сидите на этом табурете и неодобрительно коситесь на стены. Приходили и другие люди. Их цели были такие разные, такие странные, и я подумала, что это как собирать травы — не встретишь двух одинаковых. Некоторые хотели спасти мою душу от вечных мучений в адском пламени. Я считаю, что с моей душой все в порядке, но они пытались заставить меня говорить о Боге и раскаиваться в каких-то безнравственных деяниях. Был среди них священник, его речь смахивала на отрыжку или лягушачье кваканье. Он обращался со мной как любой служитель церкви, словно я не человек, или все-таки человек, но тронутый умом. Вы тоже из попов? Я вижу крест на шее, а от вашей неприязни ко мне веет Божественным духом. Поди, в голове у вас роятся тысячи библейских слов и вы произносите их очень торжественно. Вы тоже хотите спасти мою душу? Наверное, нет. Вы сидите не так, как другие. И не глядите так строго. Поп будто рыгал и прожигал меня взглядом, я не сдержалась и уставилась на него, хотя это ему очень не понравилось. «Чего вытаращилась, ведьмовское отродье?!» — вскипел он.

И мои ответные слова были ему противны. Я знаю, что умею связно говорить. Но редко вижу людей, так что много болтаю, когда выдается возможность.

Он назвал меня шлюхой, а еще стервой. Сказал, что моя болтовня оскорбляет его и что день, когда я сгорю, как полено, будет хорошим днем.

В общем, ко мне приходили люди, которые думают, что, проклиная меня, сами становятся лучше.