Колдунья - Сьюзен Флетчер

Мне представляется, что я прожила несколько жизней. Мне кажется, что у большинства людей жизнь одна и они не знают другой, и это хорошо; возможно, так лучше — но это не то, что было предначертано мне. Я будто лист, гонимый ветром.

Четыре жизни, словно четыре времени года.

Какая из них самая интересная? Я бы прожила их вновь, в каждой было что-то хорошее. Я хотела бы вернуться в домик у ручья, где кошки дремлют на карнизе. Или побродить в густом ильмовом лесу — он был пестрый, полный разных корешков. Кора называла его другом знахарки, потому что нашла в нем большинство своих снадобий. Именно там я впервые вывихнула плечо, а еще там водились великолепные фазаны, которых мы иногда ловили и ели.

Или я хотела бы вернуться в свою вторую жизнь. Моя вторая жизнь — как полет. В ней были дикие земли, и ветер, и грязь, летящая в лицо из-под копыт. Я любила ту серую кобылу. Я запускала пальцы в ее гриву, когда она мчалась галопом милю за милей, храпя и взметая комья земли. Я цеплялась за нее, думая: «Вперед! Вперед!»

Но мою третью жизнь я хотела бы повторить больше всего. Жизнь в долине. Я прожила ее слишком быстро — то была очень короткая жизнь. Это самое лучшее, что случилось со мной, — ведь именно тогда я смотрела на свое отражение и думала: «Наконец-то ты там, где должна быть». А разве я где-то еще встречала людей, которые не возражали против моего присутствия? Они сунули мне в руку чашку и сказали: «Пей». Они оставляли кур у моей хижины — это у них было выражением благодарности, — и при встрече со мной они приветственно поднимали руку, а ведь я мечтала об этом всю свою одинокую жизнь. Все, чего я так сильно хотела, — это любовь и дружба. Хотела жить среди людей и думать: «Это мое племя. Мой народ». Такой была моя третья жизнь.

А четвертая вот эта — здесь.

Да, я все-таки рождена для безлюдных мест. Но это потому, что меня сделали такой те, кто следил за мной и не доверял сероглазой девчонке и ее травам. Они предназначили меня для безлюдных мест, шипя: «Ведьма». Они выгоняли меня вверх, вверх, к напоенным воздухом вершинам.

Но на самом деле единственное мое желание — провести больше времени с людьми, с теми горцами, которые никогда не обращали внимания на испачканные руки, спутанные волосы и английский говорок, и которые, как и я, замедляли шаг, чтобы посмотреть на гусей, летящих на юг.

Так что я предназначена для безлюдных мест — я принадлежу ветру и деревьям.

Но я считаю, что прежде всего предназначена для хороших, добрых людей.

Таких, как Аласдер. Таких, как Кора. Таких, как предводитель клана, который теперь мертв.

Еще я думаю о Гормхул, о том, какой она была в ночь перед резней, — поднесла руку к моей щеке, но не дотронулась до нее, будто боялась прикоснуться ко мне. Она сказала: «Грядет кровь», но она сказала и еще кое-что: «Тебя найдет человек. Человек придет к тебе и увидит твои железные запястья, твои маленькие ноги. Он напишет кое о чем… о таком…»

О чем были эти слова? Я отмахнулась от них, как от назойливой мухи. Я думала, что белена говорит в ней или она бредит. Я смотрела на Гормхул под падающим снегом и качала головой. «Нет… Мои запястья?» Я поглядела на свои руки и подумала: «Они розовые и сделаны из плоти. Они в порядке». Это говорила трава, без сомнения. Зубы Гормхул были зелеными от нее.

Но кровь пролилась в Гленко, как она и сказала. Кровь пришла.

«Тебя найдет человек».

Я слышу эти слова сейчас.

Кто говорит их? Это я говорю. Я произношу слова Гормхул и вспоминаю, как она смотрела на меня. Вижу глубокие морщины, оставленные лишениями на ее лице, и как кожа просвечивает под белоснежными волосами. Я думаю, вдруг она тоже мертва? Может быть, так и есть. Но мне кажется, она все еще живет на той вершине, открытой всем ветрам.

«Тебя найдет человек… Железные запястья…»

Есть вещи, которые мы просто знаем. Мы слышим их и думаем: «Я знаю», будто это знание всегда ждало внутри нас. И я знаю. Она была права. Она вся светилась, когда говорила про железные запястья, и светилась удивительным безграничным светом, словно никогда в жизни не была настолько уверена в своих словах. Так олень вскидывает голову, замечает тебя и пугается, поняв, что ты живой и дышишь и что ты таился рядом с ним все это время.

Итак, я жду. В кандалах и в грязи.

Я жду, и он придет. Человек, которого я никогда не встречала, уже направляется к моей клетке.

Скрючившись на соломе, я вглядываюсь во тьму и вижу мои прошлые жизни. Я вижу болота и долину. Но еще я вижу его лицо.

Его очки.

Его чистые изящные туфли с пряжками и кожаную сумку.

Трактир «Орел» Стерлинг

Джейн, я пишу это письмо из Стерлинга. У меня плохие чернила, так что прости за неразборчивый почерк. Еще прости, что пишу тебе в дурном расположении духа. Я поужинал жалкими крохами, а постель сырая то ли от холода, то ли от предыдущего постояльца. Кроме того, я надеялся, что к этому времени уже продвинусь гораздо дальше на север, но жестокая непогода путает мне мои планы.

Мы придерживались троп в низинах. Два дня назад потеряли лошадь, а вместе с ней целые часы и даже дни нашего путешествия. Это очень скверно.

Позволь мне вернуться немного назад — ты, жена моя, должна знать все подробности.

Я покинул Эдинбург только в пятницу, а кажется, что прошло много месяцев. Весьма обязан некоему джентльмену (думаю, не стоит раскрывать его имя), который ссудил мне некоторое количество денег и одолжил крепкого коба.[2]Мне очень неприятно скрывать от тебя правду, но, если я напишу больше, это может поставить его в опасное положение; скажу лишь, что он могуществен, уважаем и сопричастен нашему делу. При встрече я заметил белую розу, приколотую на его камзоле, а это, как известно, значит, что он якобит. Мы выпили за здоровье и скорое возвращение короля Якова — потому что он вернется. Нас мало, Джейн, но мы сильны.

Я размышлял о том, чтобы направиться в Инверлохи, это на северо-западном побережье Шотландии. Там есть крепость и поселение. Кроме того, оттуда всего лишь несколько часов пути до опустошенной долины реки Кое. Мой новый знакомый уверил меня, что тамошний начальник гарнизона, полковник Хилл, доброжелателен и благоразумен и, без сомнения, приютит меня, — но я боюсь, что снег воспрепятствует этому. Я путешествую с двумя проводниками, они рассказывают о гигантских снежных заносах на вересковых пустошах, что простираются между здешними местами и крепостью. Мои помощники — довольно угрюмые обыватели. Пока я пишу тебе, они шляются по городским притонам и пьют. Я не доверяю им. Было желание настоять, чтобы мы отправились через пустошь, не важно, что она заметена снегом, ведь мы и так уже проделали немалый путь под этим снегопадом. Но, я не хочу рисковать еще одной лошадью. Да и как я смогу послужить Господу, если погибну в снегах Раннох-Мура?