Надрыв - Егор Букин

мигающего фонаря. Шепот. Робкое дыханье. Несколько секунд молчания, и… она обняла его. Вскоре ее лицо озарилось нежностью, настолько сильной, что он чуть не расплакался от умиления. Ее губы робко потянулись к его губам; ее глаза, полные смущения, закрылись, точно сдавшись. Конечно, в первый раз все вышло очень неловко и забавно, но он все равно чувствовал, как постоянная тупая печаль уходит из сердца, заменяясь верой, надеждой и любовью.

Задувает холодный ноябрьский ветер; но они не чувствуют его. По всему телу разливается долгожданное счастье, согревающее изнутри, как коньяк. Он смотрел на нее и не мог поверить; но ее блестящие глаза говорили сами за себя.

Я долго смотрел на эту картину, а потом устало вздохнул и пошел дальше, сунув руки в карманы.

Ничего из этого так и не сбылось. Но даже эта картина прошлой мечты не сбила меня с ног, как раньше.

Я закрыл глаза и мысленно послал все к черту. Позади бушует море тьмы, накрывая корабли моих надежд и мечтаний.

Я научился быть один. Больше мне ничего не нужно. Ничего, кроме спокойствия.

Я фланировал по сумеречному городу, вдыхая сырую ночную свежесть. Мимо мелькали пустые силуэты, озаренные счастьем. В их руках свечи, которые не смогли зажечь мы с Мари. Я смотрел на них и… был спокоен. Я больше не выл от одиночества.

Закрыл глаза. Тьма разом уничтожила все – одной волной с дикими шумом снесла весь город и всех людей.

Открыл глаза. Вокруг – спокойная гладь темной воды, в которой ничего не отражается. Мари, как в том году, с улыбкой шла мне на встречу. Я вздохнул. Вокруг – страшный шум стихии. Волна накрыла Мари. Она кричала и захлебывалась на моих глазах, но мне было плевать. Ее глаза молили о пощаде, но мне было плевать. Я схватил ее за горло и еще глубже погрузил во тьму, и мне было плевать.

Забыть.

Убить.

Уничтожить.

Чья-то легкая рука легла мне на плечо. Я обернулся и увидел Мари. Вернее то, что я сделал с воспоминаниями о ней. Синее тело, изуродованное фиолетовыми пятнами. (Тело, о котором я когда-то мечтал.) Набухшие глаза, навсегда потерявшие свой голубой блеск, налиты кровью. (Глаза, которые когда-то пленили меня.) Она тянется ко мне со слезами на мертвом лице, но я снова толкаю ее во тьму, а потом с размаху бью в нос. Ее лицо лопается как помидор, забрызгивая меня теплой кровью. (Лицо, от которого я когда-то не мог оторвать взгляд.)

Забыть.

Убить.

Уничтожить.

Наконец вокруг осталась только тьма. Мари больше не было. Ничего больше не было. Ничего, кроме долгожданного спокойствия.

Я начал хватать ртом воздух, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Посмотрел на руки, измазанные кровью. Этими руками я убил ее. Сам, без чьего-либо приказа. Уничтожил.

Мне было жаль? Нет. Так будет лучше. Это необходимая мера, чтобы жить. Без этого я бы погиб.

Все закончилось. Все. Закончилось. Я перешагнул через ее изуродованное тело и пошел вперед. К свету. К свободе.

Спасибо Мари за то, что научила меня быть в одиночестве.

Часть третья. Рассвет и закат

15.05

В мозге, как слабый свет, забрезжило сознание. Под ухом что-то монотонно пищало.

Я снова ощутил свое тело. Руки, ноги, голову. Кончики пальцев почувствовали мягкую ткань. Но все мои мышцы, даже глазные веки, ослабли, и я не мог двинуть ни одной конечностью, будто все налилось свинцом. За время, проведенное в темноте, я разучился дышать и первое время никак не мог привыкнуть.

Я с трудом открыл глаза. Мрачный сумрак лился через окна. По бокам от меня тускло светились какие-то датчики. На улице было так тихо, что, казалось, сама природа затаила дыхание, наблюдая за моим пробуждением.

«Значит, я все-таки жив. Странное чувство».

Я медленно перевел взгляд в сторону и увидел то, что меньше всего ожидал увидеть. В углу на стуле сидя спала Мари. Сначала мое сердце больно стукнулось о внутреннюю стенку груди, разогнав кровь по всему телу, но в следующее же мгновение успокоилось; мое лицо приняло равнодушный вид.

Больше ее нет.

– Что происходит? – слабо проговорил я и сразу закрыл рот. Я просто не узнал свой голос. Он казался совершенно чужим. Наверное, так и звучит голос свободы.

Я знал, что у Мари очень чуткий сон. Она проснулась и, когда поняла, что я смотрю на нее, кинулась меня обнимать. Я не обнял ее в ответ. Ее плечи поднимались во всхлипе и опускались толчками. Поднимались и опускались.

– Боже, Саша, я так волновалась…

Ее плечи все опускались и поднимались. Ее руки сжимали мне шею. Если бы это случилось в ноябре, я бы наверняка разорвался от восторга. Но сейчас… Сейчас мне как будто было плевать.

– Хорошо. Не стоило, – холодно проговорил я.

Надо же, мы поменялись ролями. Кажется примерно то же самое она говорила и мне? «Переключи свое внимание на что-то другое», да, сволочь?

– Перестань, ты делаешь мне больно.

Она отстранилась и уставилась на меня своими голубыми, блестящими от слез глазами. Чья-то рука снова сжала сердце. Я скрипнул зубами, и ее отрубили; все вернулось в равнодушие.

– Саша, прости меня. Прошу тебя, прости.

– За что? За то, что я тебе не нравлюсь? – Я с трудом проговаривал предложения, медленно и по одному слову.

Она опустила голову и закрыла лицо руками.

– Нет. Не за это…

– Тогда за что, Мари? – Я тихо выругался и исправился: – Вернее, Маша.

Она вновь посмотрела на меня.

– Ты нравишься мне.

Я нахмурился и долго молчал, не понимая сути сказанных ею слов. А потом ни с того ни с сего рассмеялся.

– Ты шутишь, да? Ха-ха-ха! Скажи, что ты шутишь! Ха-ха! Это совсем не смешно, слышишь?! – Последнее предложение я прокричал со злостью.

Она молчала. Ее глаза покрывало бельмо огромной тоски.

– Не-е-е-т… – уже тише протянул я, соображая, о чем она говорит. В один момент душевная боль перекрыла всю физическую.

– Понимаешь… В то время, когда твои чувства ко мне росли, я всеми силами боролась с прошлым, пыталась разобраться в себе и в том, что со мной происходит. Ты спас меня в те дни. Наши прогулки вскружили мне голову. Но я всегда сомневаюсь в своих чувствах и потому попыталась убежать от них и от тебя…

Я вспомнил тот момент, когда она просто прекратила общаться со мной на неделю. А я не тревожил ее… Чертов придурок, ей нужно было тогда писать, ее