Милая - Рене Карлино

Марта не отступилась и перевезла мое пианино в кафе, и почти каждый посетитель, заходя туда, нажимал на клавишу, напоминая мне о том, почему эта штуковина стоит тут на видном месте. Я заставила себя вернуться к подобию нормальной жизни и после этого действительно начала чувствовать себя нормально. Я думала об Уилле каждый день, я просто сгорала от любопытства, но никто не произносил о нем ни единого слова.

В какой-то момент меня снова потянуло к старому пианино, и я начала играть по вечерам, привлекая в кафе небольшую толпу слушателей, что пошло на пользу нашему бизнесу. Каждый вечер я подолгу играла одну и ту же сочиненную мной мелодию. В ней слышались отголоски мелодий, которыми я поделилась с Уиллом, что были записаны как на диске, так и на пленке Шинейд О’Коннор. По мере того как душа моя исцелялась, я добавляла и изменяла отдельные фрагменты. Играя эту пьесу, я тосковала по отцу, и по Джексону, и по своей любви. В конце концов ее начали узнавать постоянные посетители. Это был саундтрек к тем полутора годам, которые я провела в Нью-Йорке, пытаясь понять, кто я и кем не хочу быть. Она была лишь плодом катарсиса до тех пор, пока я не сделала из нее вполне пристойное законченное произведение. Дженни и Тайлер подталкивали меня к тому, чтобы я продолжала писать музыку, и я в первый раз почувствовала, что у меня есть цель в жизни. Я нашла фрагмент пазла, и он отчасти походил на то, что можно было назвать верой в себя.

Однажды в теплый весенний день я решила, что пришло время примириться с утратой. Прах Джексона хранился в маленькой красной коробке, на которой я вырезала слова «Джексон: мой друг. Самый лучший». Взяв коробку и садовую лопаточку, я отправилась в Томпкинс-сквер-парк, где, стараясь, чтобы меня никто не заметил, захоронила ее под его любимым деревом над детской площадкой. Сидя под деревом, я заснула, вспоминая о том, как Уилл относился к Джексону, с той же любовью и привязанностью, что и ко мне. Я так легкомысленно отказалась от его теплоты и его любви и, пройдя через трудности, поняла, что происходит, когда ты принимаешь любовь как должное.

Выспавшись, я почувствовала, что готова к следующему шагу. Придя в кафе, я спросила Марту, не сможет ли она пару дней поработать вместо меня.

– Я отвезу отца в Мемфис, – сказала я, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

– Ему бы это понравилось. – Когда она заплакала, я обвила ее плечи руками.

– Я знаю. Спасибо, что помогла мне, – прошептала я.

– Чем я тебе помогла? – спросила она ошеломленно.

– Спасибо, что помогла мне страдать… жить… найти себя, и спасибо за то, что ты любишь меня.

– О, дорогая, тебя, как и твоего отца, несложно полюбить.

Я улыбнулась при мысли о том, что похожа на него.

– Спасибо. Я люблю тебя.

Вернувшись домой, я открыла металлическую урну, с облегчением обнаружив, что прах отца упакован в красивый бархатный мешочек. Это значительно упрощало полет. Я собралась налегке, захватив с собой только самое необходимое и уложив все в рюкзак из пеньки, который дала мне Марта.

В Мемфис я прилетела ближе к вечеру. Уже темнело, поэтому, сев в такси, я отправилась сразу на Бил-стрит. Дойдя до конца, я долго в смущении смотрела на Миссисипи до тех пор, пока не стало совсем темно и я не перестала различать рябь на воде. Она превратилась в черную пустоту. Лишь один огонек светился на медленно исчезающем вдалеке буксире. Я подумала – что за волшебная сила заставляет черную реку поглощать дневной свет?

Ну что, отец, пора возвращаться к музыке.

Я повернулась, прислушиваясь к пронзительной мелодии южного блюза, звук гитары разносился в весеннем тумане. Музыка заманила меня в дешевый бар рядом с Бил-стрит. На плакате было написано: