Рената Флори - Анна Берсенева

Он не ожидал, что ребенок произведет на него такое впечатление.

Это даже впечатлением нельзя было назвать – когда этот мальчик, несмышленый младенец, взглянул на него светящимися изнутри глазами, Алексей почувствовал себя так, словно его поразила молния. Хотя в глазах ребенка не было ничего разительного. Наоборот, они сияли тихой и, как показалось Алексею, совсем какой-то не детской нежностью.

Понятно было, что у него уже сейчас есть своя, очень сложная жизнь. Это понимание почему-то вызвало у Алексея тревогу и душевный трепет.

Это так удивило его, что он даже отвлекся от Ренаты. Хотя в ту минуту, когда он ее увидел, ему словно вина в горло плеснули, да еще на голодный желудок. Глупо, конечно, что ему приходили в голову только такие вот физиологические сравнения, но что делать, если его ощущения в точности соответствовали тому, что происходит с человеком, который хлебнул натощак крепкого вина? Или даже водки. Голова у Алексея закружилась, дыхание занялось. Он смотрел на Ренату и не понимал, что с ним.

Глаза у нее были особенные – дымчатые почему-то. Тогда, в «Москве», он не сумел понять, от чего этот необыкновенный тон, а теперь наконец понял: из-за очень густых темных ресниц.

Это открытие показалось ему таким большим и важным, что он не мог от него опомниться. Так и смотрел в ее светлые дымчатые глаза, в которых сияла радость.

О чем они при этом разговаривали, Алексей не понимал тоже. Она что-то говорила, он что-то говорил. Он говорил наверняка не то, что хотел сказать, для чего к ней спешил, разыскивал ее в Братцевском парке.

А тут еще ребенок проснулся и взглянул на него вот так вот… Серьезно, доверчиво. Жизнь можно было отдать за оба эти взгляда, ее дымчатый и его янтарный!

Конечно, он говорил что-то не то. Что-то холодное, циничное, может быть, – говорил, как привык за всю свою жизнь. Вся жизнь его выстроилась так, что ничего другого в ней быть не могло. Или он сам так свою жизнь выстроил?

И конечно, она ушла. Это не могло быть иначе. Алексей смотрел, как она идет по аллее в ореоле летнего света, и ему казалось, что жизнь его кончена.

Но жизнь его все-таки продолжалась.

На работе за время его отпуска накопились дела, которые не могли войти в правильное русло без его участия, и он направлял дела; это было ему привычно.

Один раз он даже встретился после работы с приятелями, но больше встречаться не стал. Не только настроения на это не было, но казалась странной сама мысль о том, что придется разговаривать с какими-то чужими людьми. О чем разговаривать, зачем?

Единственный был на свете человек, с которым он хотел разговаривать, и все равно о чем. Только не нужен он был этому единственному человеку.

Но когда приехала Елена, то разговаривать с ней все-таки пришлось, конечно. И на вечеринку какую-то пришлось пойти: ее пригласили в ресторан деловые партнеры и, как обычно, с мужем.

– Ты здоров? – спросила Елена, когда они возвращались с этой вечеринки домой.

В ресторан поехали на такси, чтобы можно было не стеснять себя в выпивке, и обратно тоже. Может, этого и не надо было: Алексей почти не пил.

По дороге домой он сел рядом с водителем, а Елена сзади. Хорошо, что она не видела его лица, когда он отвечал на ее вопрос.

– Здоров, – ответил он. – А почему ты спрашиваешь?

– У тебя странный вид.

– В чем странность?

В чем состоит странность его вида, он понимал и сам и, переспрашивая, просто поддерживал разговор.

«Нам приходится поддерживать разговор, – холодно, как не о себе и не о своей жене, подумал он при этом. – Сам собою наш разговор сойдет на нет или вообще не начнется».

– Ты весь вечер смотрел на всех отрешенно. Как будто для тебя не имеют значения дела, о которых мы говорили.

«Они действительно не имеют для меня значения», – хотел сказать Алексей.

Но не сказал, конечно. Дела эти должны были иметь для него значение, потому что касались возможных заказов его фирме, и выгодных заказов.

И вообще – то, что не имело для него теперь значения, было более глобальным, чем любые дела.

Вся его жизнь вдруг представилась ему пустыней. Именно так – пустыней. В таких вот возвышенных, никогда ему до сих пор не свойственных словах.

Алексей вдруг подумал, что все, что он прежде делал в жизни, он делал только из страха. Его пугало то, что не поддавалось холодному уму, – все это зыбкое, непонятное, неуловимое он старательно из своей жизни исключал.

И самой странной, самой неуловимой субстанцией была, конечно, любовь. Это было что-то такое, на чем невозможно построить жизнь. А если любовь кончится? Ведь никто не знает, почему она приходит и почему кончается. И что делать, если это произойдет?

– Почему ты молчишь, Алекс? – спросила Елена.

Любовь к ней кончиться не могла, потому что никогда не начиналась. К какой банальности свелась его жизнь! Свелась… Сам он свел свою жизнь к совершенной пошлости. Как будто песенку незамысловатую спел – два притопа, три прихлопа.

– Действительно, не очень хорошо себя чувствую. Голова болит, – наконец смог произнести Алексей. – У тебя есть обратный билет?

Этого, наверное, лучше было не спрашивать: голос мог выдать его нетерпение. Но он не удержался и спросил. Ему просто надо было знать, сколько еще времени она пробудет в Москве, чтобы распределить свое терпение на весь этот срок.

– Я улетаю завтра, – ответила Елена.

Ее голос как раз-таки был совершенно спокоен. Она всегда владела собой в полной мере. Или скорее в самом деле не видела причин для беспокойства.

Алексей судорожно сглотнул слюну. То, что он живет с совершенно чужим, во всем ему посторонним человеком, вдруг представилось ему таким странным, даже диким, что горло у него сжало спазмами. Он был женат семнадцать лет, но сейчас ему показалось, что эта странность заняла не какие-то отдельные годы, а всю его жизнь, и он не мог понять, как такое могло с ним случиться, чтобы целая огромная жизнь, подаренная ему неизвестным даром, была им растрачена так бессмысленно, так жалко.