Сердце падшего короля - Кэтрин Болфинч

– У него просто не было выбора, – усмехнулась я.

– Ты права, – вдруг согласилась она, глянула на меня и сползла с высокого стула. – Мне жаль, что так вышло, что тебе приходится переживать все это. И извини за слова моей мамы, – уже около выхода из кухни произнесла девушка, а затем оставила меня в одиночестве и тишине. Я вперила взгляд в зеленые яблоки и виноград на тарелке, пытаясь найти в себе хоть каплю желания поесть. А нашла только желание оказаться в возрасте Лиззи, когда у меня еще были подруги, когда родители жили вместе, а никакой Рамоны и в помине не существовало. Хотелось снова взглянуть на мир в розовых очках, с тонной наивности на плечах и любопытством, которые сочились из каждого действия и вопроса. Хотелось снова найти причину просыпаться по утрам, но почему-то этих причин становилось все меньше с каждой прожитой секундой.

Мелодия звонка прервала размышления и даже напугала. На экране высветилось имя Моники. Уже в который раз за день. И, как и каждый раз, я нажала на красную кнопку. Не знала, что можно ей сказать, как найти в себе силы вымолвить хоть что-то похожее на ответ, а не два слова «да» или «нет».

Следом пришло сообщение от матери. Одно из многих, которые я даже не открывала. Поздно она решила вспомнить, что у нее есть дочь. Поздно решила налаживать отношения. Это нужно было восемнадцатилетней Лоле, которая пряталась от последствий их действий и решений. Мама нужна была мне тогда, а сейчас мне уже никто не нужен, даже я сама и моя жизнь. Да и после их соглашения с отцом и моей свадьбы… разве можно простить такое? Может, кто-то и простил бы, но точно не я.

Я с отвращением отодвинула от себя тарелку, выключила телефон и вернулась в спальню, в свой безопасный, спокойный кокон, из которого меня никто не достанет.

Глава 26. Лола

Две недели без Лукаса.

Я все так же пропускала сообщения Моники, игнорировала звонки матери и Рамоны и почти не выходила из комнаты.

Адам же взвалил на себя ответственность за клан, пока Томас был занят тем, что напивался до беспамятства. Лаура и Элизабет еще не уехали, а София все так же мало напоминала скорбящую мать, хотя, конечно, никто не знал, что происходило за закрытой дверью ее комнаты.

Я почти свыклась с тем, что вторая половина кровати пустовала. Почти свыклась с тем, что скоро опустеет и остальная часть комнаты, вместе с его вещами и чертовым шампунем, от которого портились волосы, но почему-то я так и не смогла перестать использовать его.

Газеты все еще говорили о Лукасе. Они все писали о том, как им жаль, как им больно, как тяжело. Но что они знали? Ничего. Как не знали и Лукаса.

И почти к каждому заголовку о взрыве прилагались снимки. Чаще всего наши совместные фото с приемов, с открытия магазина. Каждый заканчивал статью одним вопросом – «как справляется молодая вдова?». И тысячи комментариев о том, как им жаль меня.

Мне и самой себя было жаль.

Дыра в груди становилась больше, разверзлась до таких масштабов, что давила на легкие, заставляя задыхаться. Она не уменьшалась, время не притупляло боль, стачивало острые края, закрашивало когда-то жизнь в цветах серостью.

Серым было все – от костюма Адама до стен комнаты. Когда-то чистый белый цвет потемнел на несколько тонов. Даже мое лицо стало серым.

Сколько человеку нужно времени, чтобы пережить утрату? Сколько нужно времени, чтобы прийти в себя? И сколько нужно времени, чтобы стать прежним? Хотела ли я жить так, как раньше?

Да.

Только если Лукас тоже будет в этой жизни.

Я все еще не вылезала из теплого кокона одеяла. За окном вовсю цвело лето, окутывая жарой и жгучим солнцем, а я не выходила из дома. Да и что говорить, даже из комнаты. Кажется, мой организм уже перестроился на питание один раз в сутки – ночью, когда все уже спали. И то мой ужин заключался в том, что легко было взять и съесть сразу. Я не готовила, даже не умела это делать. И не собиралась учиться.

Я взяла телефон, проверяя несколько пропущенных от Моники, сотню сообщений от нее и еще столько же от Рамоны, будто мы были подружками, которые общаются без остановки и без сообщений вроде «привет, как дела?». Я проигнорировала их, залезла в новостную ленту, читая громкие заголовки, в которых сейчас реже встречала свое имя.

Этот день ничем не должен был отличаться от других таких же дней после взрыва, но почему-то в дверь постучали. Я вздрогнула, едва не выронив телефон.

Я быстро пригладила волосы, натянула одеяло до груди, почти скрываясь под ним.

Дверь открылась, в проеме показался Адам, воровато оглядываясь по сторонам. Взгляд голубых глаз нашел меня.

– Хорошо, что ты здесь, – и, как и всегда, ни одной эмоции на лице, кроме вежливой улыбки. Иногда мне казалось, что если бы Адам притворялся, то он был бы самым хорошим актером в этом доме.

– Чем заслужила твой визит? – я вопросительно вскинула брови, сложила руки на коленях.

– Тебе не нужно заслуживать мои визиты, – он на секунду смутился, мне даже стало неловко, но это чувство пропало через несколько секунд. – Если так хотелось меня увидеть, то ты знаешь, где находится кабинет, кухня и даже моя спальня, – добавил Адам, заставляя отвести взгляд. И что, я опять бы пришла к нему, неся в себе непомерную скорбь? Что бы я сказала? Лила бы слезы о его мертвом брате? Поцеловала бы в попытке избавиться от пустоты в груди?

Захотелось рассмеяться над самой собой.

– Что ты хотел?

– К тебе кое-кто приехал, – он отошел в сторону, а из-за его спины вышла… Моника.

Я удивленно распахнула глаза, а затем накрылась одеялом с головой, будто это могло унести меня от реальности.

– Правильно делаешь, что прячешься, ты ужасно выглядишь! – воскликнула Моника, по-хозяйски заходя в комнату и плюхаясь на кровать.

– Теперь понятно, почему она не нравилась Лукасу, – удивленно воскликнул Адам. В груди что-то кольнуло, выпрашивая слезы и порцию жалости к себе. Вся его одежда все еще пахла им, и я не могла стянуть с себя чертову футболку, которую уже