Только моя - Лора Павлов

Но таковы правила игры.

— Вольф! — крикнул Кларк. — Вы целы?

— Да. Выходим. Вертолет уже здесь?

— Да! — заорал он. — Но выстрел был громкий. Думаю, скоро у нас будет компания.

Я взвалил огромное, чертово тело Буллета себе на плечо. Он явно потерял килограммов десять, но все равно оставался здоровяком. Это не имело значения. Я отсюда без него не уйду.

— Пошли! — заорал я и рванул к выходу.

Буллет не издал ни звука. Его тело безвольно свисало, пока я несся из пещеры, перекинув его через плечо. Вдалеке раздались крики.

— Давай! — крикнул Бирдог с другой стороны, от вертолета, и в тот же момент резкая боль ударила меня в икру.

Я не обернулся. И не остановился.

Что бы это ни было — понадобится куда больше, чтобы меня остановить.

Все будто замедлилось. Наши ребята уже стояли в вертолете и открыли огонь, а значит, прикрытие было прямо за моей спиной. Стелс и Беар отбросили оружие и сдернули Буллета с моего плеча, а я нырнул в вертолет, когда мы уже отрывались от земли. Мои ноги еще болтались снаружи, когда Бирдог втащил меня внутрь. Вокруг грохотали выстрелы — стреляли и наши, и те, с земли.

Когда мы набрали высоту, все опустили оружие, и мы взяли курс обратно в Пакистан. Там нас ждал безопасный дом, где нужно было осмотреть раны Буллета, прежде чем убираться отсюда к черту.

— Как он? — спросил я, отбросив очки ночного видения и приподнимаясь, опираясь спиной на ноги Беара, сидевшего напротив.

— Ну, вы, ребята, не торопились, — буркнул Буллет и тут же застонал.

— Заткнись, ублюдок. Мы тебя вытащили, — сказал Бирдог, и я уловил тревогу в его голосе. — Похоже, у тебя несколько переломов, но меня больше беспокоит чертова инфекция на ноге. Разберемся, как только сядем.

— Вольф, тебя задело? — крикнул Дэггер, перекрывая шум ветра.

— Возможно, словил пулю в ногу. Посмотрим после посадки.

— У тебя довольно сильно течет кровь из руки, — сказал Стелс, наклоняясь ко мне с фонариком.

Я посмотрел вниз.

— Да нет. Думаю, просто зацепило.

— Так не кровят, когда просто задевает, брат, — жестко сказал Бирдог.

Я закрыл глаза и слушал шум винта, свист ветра и голоса моих братьев.

Они двигались вокруг меня, туго перематывая мне руку и ногу.

Что бы там ни было — разберемся.

И я, и Буллет.

Мы оба дышали. Мы были живы. И это было единственное, что имело значение.

— Вольф, я знал, что ты придешь, — сказал Буллет и нащупал мою руку. — Брат.

— Всегда, — ответил я и сжал его ладонь. И чем дальше мы удалялись от пещеры, тем сильнее отпускало плечи.

Я подумал о Дилан. Представил, как она сердито смотрит на меня, злится из-за того, что меня подстрелили.

Из-за того, что я ее оставил.

Я вспомнил ее темно-карие глаза — которые, когда она злилась, становились скорее янтарными, чем карими, — как она смотрела на меня в последний раз и послала к черту.

А потом я вспомнил, что она сказала перед этим.

Я люблю тебя.

Я тоже тебя люблю.

И все погрузилось во тьму.

33 Дилан

Вольф отсутствовал уже девять дней, и от него не было ни весточки. Его семья позвонила и сказала, что три дня назад кто-то из ВМС сообщил им: с ним и Буллетом все в порядке, скоро вернутся домой. От самого Вольфа они тоже ничего не слышали.

Мне из ВМС не звонили, потому что я ему не жена и даже не девушка.

Черт, я уже и не знала, считаюсь ли вообще его подругой.

Но одно я знала точно. Эти шесть дней без единого слова были невыносимыми. Я почти не спала и едва ела — тревога захватила все. Пусть я злилась на него, в первую же ночь меня накрыл страх, когда дошло: я могу больше никогда его не увидеть. В день, когда сестры уехали обратно, на пороге появился отец и последние несколько дней спал у меня на диване. На работе я была как зомби, но заставляла себя держаться. В офисе все ходили мрачные, но никто не говорил о том, что мы не знаем, где Вольф.

Вернее, они не знали, где Вольф.

Они знали, что он на задании и что это опасно.

А я знала, где он. Я знала, что он делает.

Дюк перепробовал все возможные способы, чтобы разговорить меня, и, если честно, пару раз я была на грани — потому что часть меня боялась, что мое молчание может стоить Вольфу жизни.

Но другая часть — та, что знала этого мужчину слишком хорошо, — понимала: он хотел бы, чтобы я уважала его присягу.

Поэтому я молчала.

И несла этот груз шесть долгих дней, пока мы не узнали хоть что-то.

И теперь я злилась сильнее прежнего из-за того, что он жив и даже не удосужился взять телефон и позвонить хоть кому-то.

Сволочь.

Ненавидеть Вольфа Уэйберна было проще, чем любить.

Вот только я не знала, как перестать его любить.

Я прожила всю чертову жизнь, любя только семью, а потом влюбилась в мужчину, который сводил меня с ума, и остановиться не могла.

Вчера мы с отцом уехали на выходные обратно в Хани-Маунтин. Он считал, что дома мне станет легче.

Но стало только хуже — та же тоска, просто другие виды.

Мы с Сабиной и Себом переписывались по несколько раз в день.

Мы проверяли друг друга.

Натали звонила мне ежедневно, хотя я сказала ей, что Вольф расстался со мной в день отъезда. Ее это не остановило. Она сказала, что я важная часть жизни ее сына, а значит, важная часть и ее жизни.

Я сидела на кровати в гостевом домике на участке Эверли и Хоука, в термобелье и толстом свитере — на улице было чертовски холодно. И я никак не могла стряхнуть эту незнакомую, всепоглощающую печаль, с которой не понимала, что делать дальше.

Последний раз такую глубокую грусть я чувствовала, когда умерла мама. Тяжесть, долго лежавшая на груди. Пустота, которую невозможно заполнить. Время медленно залечило раны — не до конца, — но я больше не просыпалась с этим грузом каждый день. И я сознательно старалась туда больше не возвращаться, если могла это контролировать. Я уже любила отца, сестер, их детей и мужей — этого не изменить. Но я