Страсти по Марии - Жюльетта Бенцони

Закончив чтение, Мария сложила послание, на мгновение задумавшись над тем, что же теперь с ним делать: бросить в огонь или же сохранить? Последнее, несомненно, опасно, но, с другой стороны, это неопровержимое свидетельство враждебных замыслов королевы против страны, корону которой она носила, и могло стоить дороже золота на случай, если дела пойдут в непредвиденном направлении и кое-кто сочтет необходимым предать герцогиню де Шеврез забвению или, хуже того, сделать из нее козла отпущения… В результате этих размышлений письмо было положено на дно небольшого железного сундучка, в котором Мария хранила самые важные свои бумаги.

На следующее утро у Марии с Ла Портом был долгий разговор при закрытых дверях, а Эрмина оберегала их уединение. До Марии долгое время не доходило никаких новостей, у нее накопилось много вопросов о событиях в Париже и особенно в Лувре. Прежде всего обо всем, что касалось свиты королевы. Мария об этом ничего не знала. А перемены случились немалые: место первой фрейлины теперь занимала маркиза де Сенесей, в девичестве Маргарита де Ла Рошфуко, весьма преданная королеве и потому никак ее не стесняющая, но главным вдохновителем того, что называлось заговором, бесспорно, являлась мадам де Отфор. Ближайшее доверенное лицо Анны Австрийской, самая надежная ее опора, которую та, в свою очередь, тоже некоторым образом оберегала, и в первую очередь от собственного же мужа. Ее ослепительная красота была причиной ее несомненного влияния на Людовика XIII, притязаниям которого она так и не уступила, над которым даже позволяла себе подшучивать. Огорченный король теперь волочился за мадемуазель де Ла Файетт, также до сих пор не ответившей должным образом на его внимание.

– Однако, – рассказывал Ла Порт, – нет никакого сомнения в том, что она платит ему своей чистой любовью, но, будучи весьма набожной, разрывается между королем и Богом. Ее борьба с самой собой вызывает у всех искреннее сострадание, даже у королевы. Но только не у кардинала. Мне из надежных источников известно, что он пытается влиять на исповедника бедной девочки с тем, чтобы заставить ее подчиниться его власти.

– Для кардинала заманчиво иметь там своего человека. Он хочет подложить ее в постель к королю. Ну что за святоша!

– Ничего у него не получится. Душа у этой девчушки, с виду мягкой, нежной и робкой, тверда, как и у Авроры! Она скорее разобьет себе сердце, чем допустит, чтобы тот, кого она искренне любит и почитает, совершил из-за нее смертный грех. К тому же она фрейлина королевы и не посмеет предать ее.

– Кто теперь прислуга у королевы?

– Мадемуазель де Поне, которая видит себя герцогиней де Гиз, мадемуазель де Шавини, мадемуазель де Шэмероль, конечно же.

– Все шпионит для кардинала?

– Все шпионит. Есть и новенькая: мадемуазель де Л'Иль, протеже герцогини де Вандом, у которой и росла.

– Герцогиня, дорогая моя кузиночка! Она же присутствовала на моей свадьбе! Милейшее создание! Сезар де Вандом, увлекающийся молодыми мальчиками, ее недостоин. Он, кстати, все еще при дворе?

– Нет. После того как ему было позволено вернуться из Англии, он был сослан в свое имение, живет в Шенонсо, у него часто бывает его старший сын Меркер, а вот самый младший, герцог де Бофор, отличился в сражениях. Прекрасный кавалерист и, кстати, любовник вашей мачехи…

– Господин парижский комендант, дражайший мой батюшка, в очередной раз стал рогоносцем?

– Увы! Мадам де Монбазон не прячет страсти, которую вызывает в ней Бофор.

– Хотелось бы мне с ним познакомиться, – прошептала Мария задумчиво. – И он, конечно же, ею увлечен?

– С виду да… Но для тех, кто наблюдателен, очевидно, что он влюблен в королеву. Когда однажды я видел его у королевы, он смотрел на нее таким взглядом, как некогда бедный лорд Бекингэм.

– И что же она?

– Она принимает его любезнее, чем других. А король, по мере того как растет популярность Бофора, теперь почти легендарная, близок к тому, чтобы возненавидеть его. Что вам еще рассказать? Капитаном гвардии стал мсье де Гито, его супруга входит в ближайшее окружение Ее Величества и довольно часто встречается с вашей невесткой мадам де Геменэ. Каждый день она докладывает королеве последние сплетни с Королевской площади.

– Ах, милая Анна, – вздохнула Мария. – По природе своей она болтлива… Но только не со мной. Я не получала от нее сообщений целую вечность. Вдали от солнца, что светит при дворе, не бывает хорошей погоды, дорогой мой Ла Порт! – с горечью добавила она.

– Госпожа герцогиня, напрасно вы отчаиваетесь! Нынешние события могут вернуть вас быстрее, чем вы думаете. Кстати, что касается этих самых событий, я хотел бы просить вас об одной любезности.

– Если это будет в моих силах…

– Выделите мне одну из комнат в особняке де Шеврезов. Лувр, где я храню все необходимое для тайной переписки: печатки, симпатические чернила, ключи к шифрам, перестал быть надежным, и если господин герцог ничего не будет иметь против…

– Мой супруг, насколько я знаю, не покидает Дампьер, я могу ему написать. Скажу, что там, где вы намерены жить, ведется ремонт, а потому я и проявила к вам гостеприимство, учитывая к тому же вашу близость к Лувру.

– Большое спасибо, госпожа герцогиня!

Были обговорены последние детали. Ла Порт передал Марии тайные коды и необходимые адреса, которые ей не были известны, получил письмо для управляющего с улицы Сен-Тома-дю-Лувр, еще одно, более пространное, для королевы, после чего они расстались. У Марии вновь появилась надежда. Она могла через курьера иметь связь с бывшим послом де Мирабелем, осевшим в Брюсселе, для переписки с Англией у нее был свой канал, и скрывать его не было необходимости, поскольку о ее давних дружеских связях и с королем Карлом, и с королевой Генриеттой-Марией было хорошо известно. С письмами Анны Австрийской все было далеко не так просто! Ла Порт передавал их в Ожер, оттуда их по надежной связи переправляли кому положено. Что до Лорена, с тех пор как герцог Орлеанский, практически изгнанный Людовиком XIII, нашел убежище у немецких курфюрстов, связь с ним стала делом весьма сложным. Для Марии сложное не означало – невозможное. Ее небольшая сеть была очень хорошо организована, поэтому она справилась и с этим.

Отказавшись от своих сельских забав, впрочем, не без некоторого сожаления, но из осторожности красивого пастушка следовало оставить в уверенности, что он имел дело с настоящей феей, она вновь перебралась в Тур, к радости старого епископа и городских дам, которых затмила, как и прежде. Блистала она и на премьере «Сида», который парижские комедианты давали в честь приезда герцога Орлеанского. Его высочество объявил, что ему очень хотелось взглянуть на здешних дам, в действительности же путешествие было предпринято ради прекрасных глаз одной юной особы, в которую герцог был влюблен.

«Сид» был в моде, как, впрочем, и все испанское: плащи, шляпы, черный цвет, мантильи и т, д. Возможно, потому, что в эту пору шла война с Филиппом IV. Драму ставили и в Лувре, и в кардинальском дворце, хотя Ришелье и относился к автору, Пьеру де Корнелю, ревниво, поскольку и сам был сочинителем. Он засыпал автора цветами, но возмущенно фыркнул при избрании того в состав только что образованной Французской академии.