Цветы барбариса - Стелла Майорова

Он отстранился и заглянул мне в глаза. Ласково, по-глупому влюбленно.

Я сжала его лицо ладонями, провела пальцами по влажным ресницам и вдруг поняла: если не скажу сейчас, мы утонем оба.

Попыталась встать.

— Не, — он дернул меня на себя, — в лицо говори, — он испуганно водил по мне глазами. Чувствовал… — В упор бей, Барбариска, — в глаза его наплывали слезы. Не срывались, но подрагивали отчаянно. Щеки покраснели.

Я молчала. В комнате слышно было только, как поскрипывала кожаная обивка под нашими сжавшимися телами. Тишина резала кожу сильнее слов. Я смотрела в его лицо, родное, теплое, беззащитное, и сердце сжималось в тугой, болезненный ком…

— Я уезжаю, — вдруг, наконец, выдохнула из себя.

Он замер. Руки соскользнули с моей спины. В его груди что-то хрустнуло, я это почувствовала.

— Что? — переспросил.

Хрипло. Рвано.

Будто горло прожгло.

— Завтра.

Он отстранился.

Паника. Ужас. Взгляд затравленного зверя.

Глядел, будто не узнавал.

— Это шутка такая у тебя? — его лоб поморщился.

Я покачала головой. Я уже не могла остановиться. Это был конец пути, ему надо было это осознать.

— Не получилось, Ром, — поджала губы, чтобы не разреветься, — у тебя тоже не получилось, — перебирала пальцами ворот его куртки. А потом нервно ухмыльнулась: сердце брыкалось.

Он сдернул мои руки и поймал взгляд. Сердился. Пугался.

— Меня… сложно любить. Даже у матери с отцом не вышло, — я выплюнула ядовитый смешок. Он сжал мои пальцы. — Все пытались, но никому так и не удалось. Хорошенькая, все так хотят меня любить, — засмеялась рвано, судорожно. — А потом бегут от меня, как от чумы. Как ты в ту ночь. С таким же презрением в глазах, — я сглотнула и посмотрела в сторону. — Я их и не останавливала, — зашептала. — Только тебя хотела удержать.

— Варька, тормози…

— Я знала, что не стоит. С самого начала знала. А один отчаянный мальчишка переубедил меня, — я закрыла глаза. — Но он тоже ушел.

— Я больше никуда не уйду! — сильные руки давили мне на спину, прижимая к его груди. Пальцы дрожали на лопатках, в голосе лязгало отчаяние. Он трясся всем телом, как в припадке. — Можешь что хочешь говорить. Срал я!

— Нет, Ромка, нет, с нас хватит, — прислонилась к его лбу своим.

— Ты что несешь вообще?.. — голос у него надрывался, но не сдавался. Он еще верил. Глупый. Любящий.

— Я больше так не могу, — я шептала, коснувшись пальцем его обветренных губ. Сухие, потрескавшиеся, пахнущие морозом и страхом. — Я очень устала от себя. И ты устал.

— Я облажался! Но не неси этот бред! — он обхватил меня крепче за бедра и вжал в себя. Его сердце заколотилось.

— Мне было хорошо с тобой…

— Заткнись, — он закрыл лицо ладонями и откинулся затылком на спинку дивана, шумно выдохнув. Я медленно поднялась с его колен. Он покачал головой.

— Ты попытался, Ромашка, — я шептала тихо. — Спасибо за это.

Он сорвал руки с лица, уставился в меня. Глаза воспаленные, покрасневшие.

— Я смогу. Ты меня слышишь?! — вскочил, схватил за плечи и встряхнул. — Никто не сможет, а я смогу! Посмотри на меня! — тряхнул.

— Рома, пожалуйста, — я сжималась, видя его агонию. Он горел. В каком-то бесовском, разъедающем пламени.

— Я буду любить тебя так, что дышать не сможешь, ясно тебе?! — он трясся, схватился за мое лицо, пальцы врезались в щеки. — Задушу тебя этой гребанной любовью!

Он сорвался, завопил, а я замерла, будто неживая. Эти слова ударили в меня, как хлыст. Но тело больше не могло реагировать на боль. Я потратила всю себя…

По его щекам потекли слезы. Настоящие. Теплые.

Он умолял глазами.

— Ты даже не представляешь, как этот мальчишка может за тебя бороться, — зарычал. — Я зубами в тебя вцеплюсь, поняла?

Он повалился на диван, утянув меня с собой, навис надо мной, забрызганный слезами, с багровым лицом и рваным дыханием.

— Я тебя за всех любить буду! — он заорал, нависая надо мной. Красное лицо и мокрые от слез глаза. — За каждого, кто не смог! Ясно тебе?!

Уткнулся лицом в мою шею, зубами стиснул край футболки и застонал тихо, выдавливая слова:

— Сдохну, но не отпущу.

Я смотрела в его глаза и проваливалась. Там была бездна. Такая же, как и во мне. Мы были двумя психами, отчаянно вцепившимися друг другу в горло.

— Отпустишь. Как всегда отпускал, — погладила его по щеке. Он сдер мою руку. Его затрясло.

Я помолчала немного.

— Нужда отвратительна, Рома. Я это поняла еще в детстве. И я брала от жизни все, потому что боялась хотеть и не получить. То, что есть у других. Например, у одной девочки-ветеринара, — слезы щекотали веки. — Прости, что со мной так трудно…

Он схватил меня.

— Дура, дура ты! — пальцы впились в щеки. — Варя, блядь, очнись, хорош. Наказала уже, не добивай!

— Я больше не стану нуждаться в тебе. Ни в ком и никогда не стану.

— Не придется, потому что я больше тебя не оставлю.

Он стиснул зубы, сжал меня до боли.

— Ты любишь меня?

Мой вопрос его дезориентировал. Лицо дернулось, словно от пощечины.

— Сильно, — выдавил сипло.

— Значит, отпустишь, — я гладила его мокрые щеки. — Если останусь здесь — погибну, Ромашка. Не могу больше. Думала, сильная, справлюсь, но после всего… — я замолчала. — Я выбрала себя, впервые.

Он сжал губы.

— Я тебя люблю, я не врала тогда, — провела рукой по его горячему затылку, — и отпускаю. Потому что тебе без меня будет лучше.

Он мотал головой.

— Рома, я все равно уйду, ты это знаешь. Это не твое наказание. Я не от тебя ухожу, от себя убегаю. От этой жизни. От Барбары, наверное.

Его глаза потухли. Он тяжело дышал, будто каждый вдох — это пытка. Он все понял.

— После всего, после тебя, я не уживаюсь с ней…

Он молчал. Смотрел с болью, с растерянностью, с криком в глазах.

И я молчала. Потому что знала: я его теряю. И это омерзительно правильно.

Но как же больно было прощаться, когда тело еще ощущало его тепло.

Я видела, как в нем все рушится. Как ломается что-то внутри. И все, что я могла, — это тихо гладить его лицо.

И пусть мы были рядом. Но это уже было прощание. Смертельно тихое. Пожалуй, последнее.

— Полежи со мной, — я поджала губы. Он стянул куртку и свитер, сбросил обувь и опустился рядом боком, притянув меня к