Цветы барбариса - Стелла Майорова

— Янка… не ори, — я кивнул подбородком на дверь в кухню, где мать хлопала кастрюлями.

Она шагнула ближе.

— А пусть услышит! Пусть узнает, какой ты на самом деле! — в ее глазах задрожали слезы.

Я опустил голову и горько кивал.

— Ну почему ты так со мной?

— Я не могу больше. — Я поднял взгляд. И это был не я — в зеркале ее глаз был кто-то чужой, иссохший, злой.

Она застыла. Как будто я ударил.

— Все, не видишь? — я развел руки в стороны. — Со мной покончено.

— Ты из-за нее совсем больной стал. Жестокий. Отстраненный. Я совсем не знаю тебя.

— Не знаешь, — кивнул. — Я тебе не понравлюсь.

— Прекрати, — она подалась вперед, хватая меня за руки. — Ты пугаешь меня… Ты не такой, ты самый добрый. Самый нежный! Ты хороший человек! А сейчас… кто ты вообще?!

Я опустил глаза.

— Кусок дерьма. И муж из меня дерьмовый будет.

— Будет ли? — ее голос сорвался в нервный смешок.

— Не будет. Больше ничего уже не будет.

— Закончилось, все? — ее губы дернулись в какой-то ядовитой улыбке.

— Я закончился. И я не могу это исправить, — покачал головой. — Тебе без меня лучше будет. Сейчас это звучит как тупая отмазка, но ты поймешь потом. Счастливая будешь, вот увидишь.

— Ты что, собираешься все бросить? Меня бросить? — глаза наполнились слезами. — Вот так? Сейчас? Ты мне нужен, слышишь?! Только ты!

Слова прожгли меня. Но изменить ничего не могли.

— Ян… — я выдохнул.

— Нет-нет-нет! Молчи!

Она тряхнула меня за плечи.

— Вернись, пусть мой Ромка вернется! Этот не мой, не мой! — она глотала слезы.

Я взял ее ладони и с чувством сжал.

— Прости меня, я перед тобой очень виноват.

— Ты… ты ее что, любишь?

Я молча держал ее руки.

— Ты же меня любишь, а так не бывает! — замотала головой, разбрызгивая по щекам слезы.

— Возвращайся домой. Я твоим другом был всегда, им и останусь. Но жениться лучше не будем, Янка.

Она застыла. Лицо побелело, губы дрогнули, как будто я ударил.

— Господи, — она выплюнула нервный смешок, — ну за что эта девка появилась в нашей жизни?!

Она растерянно осмотрелась по сторонам, будто искала ответ на свой вопрос.

— Посмотри, что она сделала с тобой. Со мной, — она смахнула слезы. — Из-за нее чуть убийцей не стала! — она вскрикнула и осеклась, глянув на дверь. — Я спать не могу…

Она помолчала, всхлипывая.

— Ты не поймешь, каково это, когда твой родной запах смешивается с чужим, — она поморщилась. Я поднял на нее глаза. Все еще помнил незнакомый одеколон на дрожащих руках, что хватали меня за лицо в квартире на восемнадцатом этаже. Тошнотворный. — Хуже этого не бывает.

Ее лицо исказилось. Я перестал его узнавать. Она потянула кольцо с безымянного пальца. Я отчаянно перехватил ее руку, стиснул.

— Пожалуйста, оставь, пусть у тебя будет.

Я чувствовал себя ублюдком, это чувство как кислота прожигало нутро.

Она вытащила кисть.

— Ты с ней не будешь все равно.

И тихо ушла.

Из комнаты. Из квартиры. Из моей жизни…

Дни слиплись в один вязкий ком. Я метался по мастерской, как пес на цепи. Не мог найти места. Иногда сутками валялся дома на полу, будто из меня вынули кости. В темноте. Не жрал. Не мылся. Не двигался. Лежал, вглядывался в трещину на потолке. Поломанный, заржавевший.

Елки-клапаны, казалось, даже кровь застаивалась в венах, густая, липкая, как отработанное масло. Тело выламывало, будто через него пропускали ток, пальцы сводило судорогой, и я цеплялся за пустоту, как будто хватал ее за горло.

Сны сносили крышу: то она была рядом, теплая, хохотала, пахла кожей и потом; то исчезала, таяла у меня в руках, оставляя на ладонях холодный конденсат. Просыпался с хриплым криком, мокрый от кислой вонючей испарины, с трясущимися руками, как наркоман без дозы.

Сидел на полу, обхватив голову, и думал, что развалился на гайки.

Плевать было, кто что скажет, я был зависимым от нее до боли в ребрах.

Я ее сегодня ненавидел. Упорно. Отбито. До дрожи в кистях. До хруста в челюсти. До рвоты. Так же завтра и любил. Разрываясь.

Я горел. Желчью, яростью, отвращением.

Нежностью, тоской, влечением.

Она терзала. Ерзала внутри меня. Пеклась. Царапалась. Выть хотелось без нее.

Я хотел ее всю. Хотел видеть ее злые глаза. Нюхать горячую пульсирующую шею. Я хотел вернуться в ее ненависть.

Это была уже не любовь. Это была ломка.

С ней было по-настоящему. Реальное. Грязное. Живое. Теперь же все было как в аквариуме без воды: бьешься в стенки, а дышать все равно нечем.

Ермолаев снился по ночам.

Как выбрался из ее постели, началось снова.

Потные бредни каждую ночь. Просыпался пуганный с расширенными зрачками и бешеным сердцем.

От звука приближающихся сирен впадал в ступор каждый раз.

Порой ловил взгляд мента на улице, и сердце пиналось так, что ребра болели.

Мне казалось, что вот-вот все: сдадут, найдут, поймают.

И я шел домой, закрывался в ванной, упирался лбом в холодный кафель и говорил себе:

— Ну и чего ты стоишь? Иди. Сдайся. Сдохни честно.

Все равно просрал свою жизнь.

Но не шел. Трусил.

Да и было жалко мать. Такого дерьма хлебнет.

Я выдернулся из сна, будто кто-то пнул под ребра ломом. Грудь скрутило так, что воздух вышел из легких со свистом.

Кожа липла к простыне, я тонул в собственном поту. Тело было тяжелое, как приваренное к дивану. Пахло кислой тоской.

Потолок плясал в глазах, серый, чужой, давящий. Я вцепился в мокрую простыню так, что костяшки побелели, и ощутил, что пальцы дрожат, как у наркомана.

Внутри что-то ухнуло. Я будто летел вниз головой в шахту лифта.

— Сука… — выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Сука, Варя…

Кулаки уперлись в диван. Зажало спину судорогой, мышцы задергались, как от электрошока. Казалось, что тело вот-вот взорвется изнутри и разлетиться на сраные ошметки.

Я сорвался с дивана. В ванной сдернул кран, ледяная вода хлестала по коже, но не остужала. Вода смывала липкий пот, но не вымывала ее из головы. Лицо горело, будто меня ткнули носом в костер.

Я выдернул с полки футболку, натягивал ее на мокрое тело и уже бежал вниз по лестнице. Ноги ватные, но я летел, перепрыгивая через ступеньки. Сердце било по ребрам.

С мокрой башкой я вырвался из подъезда.

Похуй. Пусть гонит взашей. Пусть дерется. Царапается. Пусть обзывается. Орет. Пусть не прощает…

Я не хочу без нее.

Я стоял у ее двери как придурок. В сырой футболке, с замерзшими