Музы и мелодии - Ребекка Яррос

Прошло три месяца. Время узнать, выполнил ли он свое обещание, или ему надоело проводить ночи в одиночестве, и он нашел себе компанию. Сердце зашлось при мысли о такой возможности. Надо было предупредить Никсона, что приеду, и дать ему шанс отговорить меня от этого.

— Готова? — крикнула Моника из коридора.

— Да.

С каждым нашим шагом к сцене сердце колотилось все быстрее. Когда добрались до кулис, Моника протянула мне затычки для ушей.

Дыхание перехватило, когда я наконец увидела сцену и Никсона

Он все еще был в рубашке, что удивительно: обычно к концу шоу Никсон ее снимал. Он был полностью погружен в музыку, и выглядел невероятно хорошо, а выражение его лица…

Я непроизвольно сжала бедра.

Мне было знакомо это выражение. Оно появлялось всякий раз, когда Никсон оказывался внутри меня. Он занимался со мной любовью так же, как играл на гитаре — полностью отдавая себя.

Внутри поднялась тоска и желания. Последние три месяца выдались невероятно насыщенными, но не было ни минуты, когда бы я не думала о Никсоне, а с выходом нового альбома Hush Note было почти невозможно не видеть его лицо или не слышать музыку.

Песня закончилась, и Моника что-то сказала в свою рацию.

Джонас дотронулся до наушника в ухе и кивнул.

— Что это было? — спросила я.

— Ничего, — ответила она с лукавой усмешкой.

Никсон соглашался, что говорил ему Джонас, затем зашагал в другой конец сцены, где его уже ждал сотрудник с новой гитарой.

Я попятилась назад, когда он вернулся в центр сцены и впервые повернулся ко мне лицом. Я не хотела, чтобы он увидел меня до окончания выступления: между нами было слишком много недосказанности, и отвлекать Никсона было бы верхом непрофессионализма.

Никсон сосредоточенно поправил ремень гитары. На нем было написано «Зои». В груди расцвела надежда. Он все еще носил его, по крайней мере, один раз за концерт.

— У него для каждой гитары есть такой ремень, — словно прочтя мои мысли, сказала Моника, перекрывая шум толпы.

Я округлила глаза, но она просто кивнула.

Свет на сцене погас, оставив одного Никсона в луче прожектора. Что он делал? Он никогда не играл без Куинн и Джонаса. И его гитара… была электроакустической.

— Сегодня утром я проиграл пари Джонасу, — сказал Никсон, и его голос эхом разнесся по стадиону. — Оказывается, до статуи Рокки действительно семьдесят две ступеньки, а не семьдесят.

Зрители взревели, а я улыбнулась. Он всегда знал, как работать с толпой.

— Я проиграл, потому что поленился погуглить количество ступеней, а он сделал. Чертов мошенник. — Он провел большим пальцем по струнам. — И теперь я должен ему песню. Ту, которую он пытался заставить меня сыграть последние восемь месяцев. — Еще один аккорд, затем еще.

У меня перехватило дыхание. Восемь месяцев назад мы были в Колорадо.

— Сегодня ровно год как я не пью. — Аплодисменты были оглушительными и не стихали целую минуту. У меня защипало в глазах. Я так гордилась Никсоном, особенно сегодня. — Спасибо, друзья. Кто-то, кого я люблю, однажды сказал, что нет ничего более романтичного, чем изливать душу на публике. Итак, эта песня называется «Милосердный огонь» и посвящена человеку, благодаря которому этот год трезвости стал возможен.

У меня отвисла челюсть, когда зазвучала песня.

Пальцы Никсона скользили по струнам, оживляя мелодию, и я почувствовала, как она находит отклик в самом сердце, когда он начал петь.

— Горы, прогулка, снег, — начал он сильным и чистым голосом. — Он укрывает землю, и ложится на твои волосы.

У меня перехватило дыхание.

Горы? Он поет о Легаси?

— Твое имя — моя единственная молитва Богу, который перестал слушать меня под ярким солнцем.

Пальцы зудели от желания прикоснуться к нему.

— Твое тепло опаляет мою душу. Клеймит, метит и сплавляет воедино. Рыжие шелковистые пряди между моими пальцами, кружево, страсть…

Рыжие волосы. Кружево. О мой Бог.

— Ты прогоняешь боль, очищаешь мои грехи своим милосердным огнем.

Человек, который никогда не писал песен о женщинах, написал ее для меня.

Я зажала рот рукой, чтобы не выдать, что ощущала каждой клеточкой — я любила этого мужчину, всегда буду любить и не забуду, даже если очень сильно захочу.

Но мне и не хотелось.

Ни сейчас. Ни когда-либо.

***

Минут сорок спустя я расхаживала по гримерке Никсона. Я покинула кулисы во время исполнения последней песни на бис, которая также стала самым большим хитом из нового альбома — «Безумные отговорки».

В Berkshire Management шумели, когда ребята в последний момент включили ее в альбом, но она того стоила. Песню полюбили все. Я сама знала ее наизусть, но сегодня впервые слышала вживую. Наблюдая, как пальцы Никсона порхают по струнам, я ощущала, что могу просто взорваться от любви к нему. Поэтому ушла во время второго припева. Наше воссоединение должно случиться не на глазах у публики.

Я нервничала, была напугана, возбуждена. Я не была дурой и знала, что вдохновением для песни часто служит бывшая любовь и старые увлечения. «Милосердный огонь» могла быть одной из таких, особенно учитывая, что Никсон написал ее восемь месяцев назад. Но он до сих пор носил ремень с моим именем. Это должно что-то значить, верно?

Дверь распахнулась.

— Вызови машину к служебному выходу, — потребовал Никсон, на ходу снимая гитару, а затем и рубашку. — Я хочу быть в аэропорту... — Он замер, когда он увидел меня.

Черт! Кажется, я помешала его планам.

— Привет. — Я сглотнула, пожирая Никсона глазами. Влажная от пота кожа, рельефные мышцы. Он явно продолжал тренироваться.

— Привет. — Никсон, не глядя, поставил гитару на ближайшую подставку, и только чудом она не опрокинулась.

— Поздравляю с годом трезвости.

— Спасибо.

В гримерку выстроилась очередь из рабочих сцены, чтобы разложить остальные гитары на подставки, но Никсон не сводил с меня глаз.

— Спасибо, ребята, — пробормотал он, когда они выходили.

— Значит, ты улетаешь? — Я нервно потянулась, чтобы заправила волосы за уши, но вспомнила, что собрала их в пучок и покраснела.

— Меня ждет самолет в аэропорту. — Он скользнул по мне пристальным взглядом.

У меня побежали мурашки.

— Вот вода и полотенце, — сказал Брэд, входя в комнату, потом посмотрел на нас, положил все на стол и попятился. — Я