Просроченное завтра - Ольга Горышина

Если бы слова прозвучали звонко, с ноткой радости, она бы повернулась к нему. Но они прозвучали глухо, точно рык дикого и опасного зверя, и она оцепенела в ожидании непонятно чего.

— Неужели ты такая же, как все…

Вот это уже было звонко. Как пощечина. И она зажмурилась. В тишине глухо ухало сердце. Стало страшно, и Алена открыла глаза, краем глаза отметив, что его руки не сдвинулись даже на миллиметр. Алена уткнулась взглядом в пылинку на торпеде и молчала. Стас тоже молчал. Уже минут пять. Или это для нее минута растянулась в вечность. Выйти из пыльной машины, хлопнуть дверью и все забыть. Но такое не забывают — она три года помнит прикосновение Михаила Владимировича, а словесно-молчаливую оплеуху Стаса и подавно не забудет никогда. Как завтра утром сесть к нему в машину, она не знала. Лучше вообще не приходить в офис. Никогда.

Тишина жгутом стягивала горло. Алена открыла рот, чтобы вздохнуть, но из него вырвался глухой стон. Ему в ответ щелкнул замок, ремень со свистом ушел в дверь, и Стас притянул ее к себе. Она уткнулась носом в его по-прежнему влажную футболку и разрыдалась. Ремень перетянул грудь, но она не желала терять крепкое объятие, чтобы отстегнуться, и терпела боль. Губы Стаса утонули в ее волосах подле подаренной заколки.

— Ленка, не реви, не надо, — пробубнил он. — Прости дурака. Я не хотел…

Стас еще крепче прижал ее к себе, но при этом руки намертво прилипли к ее вздрагивающим лопаткам и не сдвинулись с места.

— Лена, я понимаю, что порой накатит… Но я не тот, понимаешь? Не надо делать это со мной, хорошо?

Ах, если бы ремень мог втащить ее в дверь следом за собой. Если бы! Тогда не надо было б отталкивать Стаса. Однако много силы и не потребовалось. Алена только плечом дернула, как его руки тотчас исчезли, а сам он ретировался за руль. Глаза его горели, но, увы, не желанием, а растерянностью. Алена вдохнула душный от злости воздух. Грудь заметно поднялась под футболкой, но на первом же слове опала:

— У меня был парень. Почти два года. Но раз не хочешь, то и не надо. Отвези меня домой. Ко мне, — тут же уточнила она сдавленно, хотя этого и не требовалось. Лучше бы слезы вытерла!

— Я не сказал, что не хочу, — выдал Стас быстро и тут же добавил: — Я сказал, что не надо. Тебе не надо.

Он смотрел вперед, но Алена все равно видела, как тяжело вздымается под футболкой его грудь. Она попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Он тебя бросил? — спросил Стас, так и не повернув головы.

— Нет, — глухо ответила Алена.

— В армию забрали?

— Не думаю, что туда берут наркоманов.

Стас обернулся и тут же встретился с ее еще влажным взглядом.

— А ты?

— Я нет. Я пыталась отвести его к врачу, а потом махнула рукой и ушла. Макс считает, что я злая бесчувственная тварь, но лучше я помогу кому-то другому, кому действительно нужна будет моя помощь, чем тратить время на…

Алена замялась. Стас кивнул и вернул взгляд на дорогу. Пропустив пару-тройку машин, он сказал:

— Я знаю, кому ты можешь помочь.

Алена напряглась.

— Помоги мне. Мне действительно нужна помощь. Мне нужен живой человек рядом, но…

Он взглянул на ее заплаканное каменное лицо, и рука на руле дрогнула, но он не разрешил себе коснуться ее щек.

— Ленка, есть одно непреложное правило. Не еби, где живешь и где работаешь. Я нарушил его первую часть, и это стоило мне много нервов и денег. На работе я пас… Да и не в этом собственно дело…

Стас отвернулся и с минуту кусал нижнюю губу.

— Лен, я не готов к отношениям, а с тобой не получится на одну ночь. Во всяком случае я так не смогу. И вообще мне секс не нужен. Я больше не получаю от него удовольствия. Это так, физическая необходимость, чтобы яйца не разорвало. Он для меня часть торгово-денежных отношений. Я знаю, за что и кому плачу. Я не хочу платить тебе за это, но и бесплатно брать, ничего не давая взамен, тоже не могу, понимаешь?

Она кивнула, хотя он и не смотрел на нее.

— Альбина считает меня сухарем. Маринка деспотом. Но я не хочу стать еще и мудаком. Хотя бы для себя самого. Не хочу. А именно так я буду себя чувствовать, если воспользуюсь твоей увлеченностью. Не предлагай мне себя больше, ладно? Я же не железный.

Она снова кивнула, и в этот раз Стас смотрел на нее.

— Лен, я не хочу потерять тебя после этого разговора. У меня ничего не получилось с сестрой. Все свелось к деньгам. Маринка со мной даже в кино не захотела пойти, когда я волком выл в четырех стенах. Лен, через неделю будет два года, как… — голос его на секунду пропал. — Два года, как я похоронил дочь.

Оцепенение сменилось окаменением. Жар спал, на смену ему пришел могильный холод. Алена смотрела на Стаса, но видела перед собой лишь мутную картинку. И его пальцы наконец прошлись по ее влажным щекам.

— Лен, не плачь. Пожалуйста… Я не отталкиваю тебя, а защищаю… От себя. Лен…

Его рука соскользнула с мокрой щеки, прошлась по плечу и сжала Алене пальцы.

— Лен, я сейчас скажу тебе гадость, но ты не обижайся… Покупая тебе подарки, обнимая тебя, идя с тобой за ручку, я представлял себе Олесю. Ей бы исполнилось в июле девять лет… Тогда, на лестнице, я сказал себе — попробуй, мужик, а вдруг… Но чуда не произошло. Я вернулся домой, лег спать и мне приснилась Олеська. Не ругай меня, — он сильнее сжал пальцы Алены. — Я хочу… Я не знаю, чего я хочу… Я только не хочу, чтобы ты подумала, что в тебе что-то не так. В тебе все так. Это я… Я не сухарь. Альбина так и не поняла, что я делал это для нее. Я не позволял себе плакать, потому что ей вдвойне было тяжело. Она потеряла еще и мать. Это был последний выходной на даче. Мы собирались забрать Олеську — медосмотр в первый класс и все дела… Но в пятницу я приехал домой мертвый и сказал, что поедем на дачу с утра. Погода испортилась, и бабушка решила затопить печку. Мы нашли их в субботу… — Стас тяжело выдохнул. — Альбина металась между матерью и ребенком, а я будто окаменел. Хорошо, сосед вызвал ментов и скорую. Я даже языком не мог пошевелить. Потом… Не знаю, что было потом. Альбина обвиняла меня в том, что мы не приехали в пятницу. Я все сносил. Думал, ее отпустит. Не отпустило. И меня не отпустило. Глядя друг на друга, мы думаем только об Олесе. Это невыносимо. Порознь нам действительно легче. Мы даже на кладбище по очереди ходим. В общем, так… Я…

Стас резко отпустил руку Алены, закрыл ладонями лицо и откинулся на подголовник. Он оставался неподвижен несколько минут, потом сложил руки рупором и шумно выдохнул.

— Я даже не поцеловал Олесю в гробу. Не смог прикоснуться к ледяному тельцу в белых кружевах. Прости, — Стас потряс головой. — Я не хотел говорить об этом, но… Я слишком долго молчал с Альбиной и потерял ее. Возможно, и когда много говоришь с женщиной, она тоже уходит. Я не обижусь, Лена, не думай обо мне. Я сухарь, я не умею чувствовать…