Мой любимый враг - Рита Навьер

С появлением Ольги Юрьевны наши отлепились от стены, вдоль которой мы стояли в ожидании, и лениво потянулись в кабинет химии. И только я стояла как столб, не двигаясь с места и глядя во все глаза на Диму. Он поймал мой взгляд, поздоровался кивком и всё. Будто мы едва знакомы!

А потом и вовсе отвернулся.

Да, я сама виновата, что он так отстранён. Сама его прогнала. Но все равно как же больно!

Мы же не виделись с ним целых три недели. Я истосковалась вся. Думала, что ещё очень долго его не увижу – и тут такая встреча. Да у меня сердце зашлось в припадке радости и чуть из горла не выскочило. И голова закружилась. И до безумия захотелось подбежать к нему, обнять крепко… да хотя бы за руку взять, заглянуть в глаза, голос его услышать. А он лишь кивнул и отвернулся. Не хочет меня видеть…

Ольга Юрьевна, запустила всех наших, потом повернулась к нему.

– В общем, Дима, мы с тобой договорились, так? Задним числом ты досдашь алгебру и геометрию. А по остальным предметам тебе просто так выставили зачёты. За эту неделю уложишься?

Он равнодушно кивнул.

– Ну, хорошо. Иди на урок.

Дима повернулся и едва сделал шаг, как Ольга Юрьевна его остановила, придержав за локоть.

– Как ты вообще? – спросила она озабоченно. – Справляешься?

Он опять кивнул, не выказав ни малейшей эмоции. Это значит – ему плохо, очень плохо. И он закрылся в себе. Наглухо.

Хотя, конечно же, ему плохо, как может быть иначе?

– А ты, Татьяна, почему не заходишь? Звонок уже был, – заметила меня химичка.

– Я на минуту задержусь, можно? Пожалуйста! – попросила я Ольгу Юрьевну, глядя, как, удаляясь, идёт по коридору Дима.

Она тоже на него обернулась, но вредничать не стала.

– Быстрее, у нас сегодня новая сложная тема, – сказала она и зашла в кабинет.

Я припустила за Рощиным, благо шёл он не спеша.

– Дима! – окликнула его. Он оглянулся и остановился, поджидая, пока подойду, но с таким безразличным лицом, что я заробела. И, если честно, почти готова была услышать от него что-нибудь в духе: «Что тебе надо?», сказанное ледяным тоном. Но он молчал.

– Дима, давай поговорим?

Он пожал плечами, типа: хочешь – говори, а ему всё равно.

– Дим, я знаю о твоем горе… я… поздно узнала… но… мне так жаль! Я так тебе сочувствую! – я вдруг разволновалась.

– Спасибо, – сказал он всё с тем же непробиваемым равнодушием.

Ну как же так! Лучше бы он на меня злился, обвинял, да хоть ненавидел, чем вот такая вежливая и абсолютно спокойная отстраненность. Даже ледяной тон и шквал презрения лучше, потому что это были бы хоть какие-то эмоции.

– Дима, прости меня, пожалуйста.

Наконец он взглянул на меня. То есть он, конечно, и до этого не прятал глаза, но смотрел на меня ровно так же, как на стену, у которой мы остановились. А тут в его взгляде на долю секунды что-то промелькнуло. Легкое удивление? Замешательство?

– За что я должен тебя прощать? В том, что случилось, нет твоей вины.

– Но она есть! – горячась, воскликнула я. – Это я тебя подбила на побег. Я уговорила, а потом…

– Перестань, – мягко прервал меня он. – Ты ни в чем не виновата. Мало ли кто и что мне предлагал в жизни. У меня своя голова есть, и все решения я принимаю сам. И сбежать тогда – тоже решил я.

– Нет, нет, я тебя вынудила.

Он повторил тверже и как-то сухо:

– Никто меня не вынуждал. В тот момент я сам так захотел.