Второй шанс для мачехи-визажиста - Диана Маш

Бажена села на стул — массивный, с мягкой обивкой из тиснёной кожи, ещё одно творение Кривы по Мирославиным эскизам, — откинулась на спинку и заявила:

— Чего время тратить? Сразу и приступим. Токмо смотри, сделай меня красой несравненной. А то выйдет, что всё твоё мастерство — одна пустая похвальба.

Голуба, залившись краской стыда, одёрнула золовку:

— Бажена, что ты несёшь? Нельзя быть такой грубой!

Девица, ничуть не смутившись, возразила:

— А что я такого сказала? Ежели меня красят — должны стараться. А выйдет неказисто — значит, руки у мастерицы не из того места растут.

Мирослава мысленно поморщилась такому самомнению, но как профессионал сохранила спокойствие и принялась молча извлекать из ящичка стола свои инструменты: кисти, коробочки с пудрой, кремницы, тени, краски для губ всевозможных цветов.

В один миг растеряв весь свой грозный вид, Бажена с любопытством принялась разглядывать невиданные до сей поры предметы. Мирослава, воспользовавшись моментом, принесла таз с чистой водой.

— Сперва надо умыться, чтобы убрать предыдущую краску, — сказала она ровным голосом. — Будет немного больно. Потерпите.

Не дожидаясь ответа, она взяла в руки холстину и принялась за работу, но едва коснулась кожи, как Бажена взвизгнула и отшатнулась.

— Ты что творишь? Больно же! Убить меня хочешь?

— Если не можете терпеть, я нанесу краску поверх вашей, — спокойно ответила Мирослава. — Но если выйдет плохо — это будет уже не моя вина.

Бажена вспыхнула, хотела что-то возразить, но осознала: выхода нет. Ей и впрямь хотелось стать красивой. Поджав губы, она зажмурилась, молча позволяя Мирославе продолжить.

Та работала быстро и уверенно: умыла лицо хвойным мылом, нанесла крем — кожа сразу стала чище и нежнее. Затем взялась за брови: выщипала их ниткой, превратив из толстых чёрных гусениц в изящные дуги. Подвела глаза, визуально увеличив их в несколько раз. Смягчила резкие линии скул, зрительно сузила крупный нос, уменьшила толстые губы. Каждое движение было выверенным, каждое прикосновение — точным. Стоявшие в стороне Голуба и Отрада, затаив дыхание, наблюдали за процессом.

Когда Мирослава закончила и подала Бажене зеркало, девица долго всматривалась в отражение — сначала недоверчиво, затем вдруг взвизгнула, да так, что стоявшие рядом женщины испуганно вздрогнули.

— Это я такая краса небывалая?! — закричала Бажена, хватая Мирославу за руку и тряся её с такой силой, что та едва устояла на ногах. — Сестрица, ты истинная чудотворица! Я век тебя не забуду! Лучшей другиней моей будешь!

Голуба, глядя на преобразившуюся золовку, удивлённо покачала головой и тихо сказала Отраде:

— Что ж ты раньше-то молчала о такой мастерице?

Отрада усмехнулась и, довольная, что не ударила в грязь лицом перед приятельницей, пожала плечами:

— Так она на самой околице живет, а сейчас свою мастерскую в городе открыла. Можно хоть кажный день наведываться.

Услышав их перешёптывания, Бажена отложила зеркало и обратилась к Мирославе:

— Слушай, сестрица. Ты ведь не здешняя?

— С околицы, — ответила девушка, прибирая инструменты.

Бажена хмыкнула и оглядела избу другим взглядом — не как клиентка, а как человек, который умеет считать деньги.

— Место ты выбрала доброе, спору нет. Токмо много ли в такой глуши заработаешь? Сама же знаешь — сыта будешь, а запас не соберёшь. У моего отца обозы до Белоозера ходят, а оттуда до Стального града рукой подать. Лавки у него там, и не одна. Я девка с норовом, это верно, но глаза у меня на месте. Ежели руки у тебя золотые — чего им тут пропадать? Открыла бы дело в Стальном граде — серебро рекой потечёт…

Услышав это, Отрада поперхнулась воздухом, а Голуба едва не выронила горшочек с бальзамом.

Глава 88. Мое богатство

— Бажена, да в своём ли ты уме? — всплеснула руками Голуба. — Едва узнала человека, а уже в Стальной град её сманиваешь!

— А чего тянуть? — ничуть не смутившись, фыркнула девица. — Я ж дело предлагаю.

Она снова повернулась к Мирославе.

— Через две седмицы мой отец едет с обозом в Стальной град. Скажу ему, пусть возьмёт тебя с собой. Присмотришься на месте, ещё возвертаться не захочешь. Мне, конечно, выгода своя. Хочу краситься у лучшей мастерицы. А такие разве сидят в глуши? Ну? По рукам?

Голуба уставилась на Бажену так, будто видела её впервые. Отрада, мысленно охнув, покачала головой. И только Мирослава не выказала ни тени удивления. Закончив складывать инструменты, она мягко улыбнулась.

— Спасибо за щедрое предложение, но я откажусь.

В лавке повисла напряжённая тишина.

— Ты… отказываешься? — непонимающе уставилась на неё Бажена. — Да ты понимаешь, что я тебе предлагаю? Серебро! Славу! Нескончаемый поток заказчиц!

— Понимаю, — спокойно ответила Мирослава. — И благодарна тебе. Правда. Но я не хочу переезжать. Для меня это место совсем не глушь. Мне по душе здешняя жизнь. И того, что получаю, вполне хватает.

Девушка говорила чистую правду. Когда-то, в прошлой жизни, она жила в огромном городе. В том, где шум на улицах не затихает даже ночью, где каждый день — гонка. Надо успеть. Надо заработать. Надо быть первой, иначе сметут. Она крутилась как белка в колесе: клиенты, сроки, счета, бесконечная суета, в которой некогда поднять голову и посмотреть на небо. Ей казалось — это и есть жизнь. Настоящая. Взрослая. Та, к которой все стремятся. А потом судьба забросила её сюда...

Поначалу тишина давила. Медлительность раздражала. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Ну когда же начнётся настоящая жизнь?» А жизнь уже шла — просто была другой: тихой, спокойной.

Мирослава не сразу это поняла. Сначала просто перестала просыпаться с камнем в груди. Потом заметила, что ей больше не хочется никуда бежать. А однажды вечером, лежа с мужем в обнимку, вдруг осознала: вот оно. То, что она всегда искала.

По лицу Бажены было видно: девица её отказа не понимала. Но Мирослава не стала вдаваться в подробности, объясняя молодой девушке своё решение, лишь добавила:

— Когда захочешь — приходи. Я с радостью буду тебя красить.

Бажена долго смотрела на неё. Потом вдруг усмехнулась — и в этой усмешке было больше уважения, чем во всех её прежних словах.

— Теперь уж не избавишься, кажный день порог обивать буду. Но ты, ежели передумаешь, — дай знать. Моё предложение останется в силе. Такие мастерицы на дороге не валяются.

— Спасибо, — кивнула девушка. — Я запомню.

Вечером, когда семья вернулась домой, Мирослава первым делом выкупала и уложила Кроха в кровать. Малыш так устал после насыщенного дня, что начал клевать носом ещё в повозке. Сил даже ужина дождаться не было. Мирослава поправила мягкое одеяльце, набитое овечьей