Это лишь игра - 2 - Елена Шолохова

Но эту мысль я отгоняю. Не хочу о плохом. Мне кажется, я сейчас чувствую его как никогда — остро и мощно. Словно оголенный нерв. Пропускаю через себя его боль и упоение. И сама задыхаюсь от избытка эмоций. Такое ощущение, что мы с ним сейчас — одно целое.

Вот бы век так стоять… с ним вместе… и чтобы ни души вокруг…

— Я не дам никому тебя обидеть, — слышу его шепот. И почему-то верю.

Горячая грудь его мерно вздымается. Я жмусь к нему еще теснее. Но голые ноги мерзнут, все-таки уже осень. Озноб пробегает под кожей.

— Ты замерзла? — отстраняется Герман. — Пойдем погреешься.

Обнимая за талию, он ведет меня к машине.

Открывает передо мной дверцу, потом садится сам и включает печку. Еще и с себя снимает пиджак и кладет мне на колени.

— Так теплее?

Я опять слышу в его голосе привычную нежность, и что-то хрупкое во мне ломается. Неожиданно для себя я начинаю плакать. Не потому, что плохо, а потому что… не знаю, столько во мне чувств сейчас, что держать в себе невозможно. Хотя и нервы, конечно, за последние дни сильно сдали.

Герман, развернувшись полубоком, наклоняется ко мне со своего сиденья.

— Не плачь. Я с тобой. Никто тебя больше не тронет. Обещаю.

Я подбираю слезы тыльной стороной ладони. То киваю, мол, верю. То, наоборот, качаю головой — хочу сказать: не обращай внимания. Но вместо слов лишь всхлипываю.

Герман достает из бардачка бутылку с минералкой, открывает, протягивает мне.

— Попей…

Делаю глоток.

— Еще пей…

И я действительно успокаиваюсь. Он так и сидит полубоком, смотрит на меня, гладит мои волосы рукой. И молчит. Не торопит. Ждет, когда я сама заговорю.

— Помнишь, я хотела тебе кое-что рассказать? — шмыгнув носом, спрашиваю я. — Ну, когда мы ездили к тебе?

Не отрывая взгляд, Герман кивает.

— Я еще тогда хотела, но потом тебе позвонил губернатор. И я как-то… не знаю. Передумала. А зря, наверное. Но ты пойми, я не хотела тебя напрягать. Ты же должен с ним быть в хороших отношениях, а тут… тут просто ужас…

Герман не перебивает, но я вижу, как мрачнеет его лицо.

— В общем, у меня есть подруга. Мы с ней в одной группе учимся. Юля Орлова. В прошлые выходные она пригласила меня на день рождения. А еще пригласила сына этого твоего Леонтьева. Славу. Ну, они до этого какое-то время встречались с Юлькой. Он пришел с другом. С двумя друзьями, но третий… — я покачала головой… — ушел куда-то… не знаю. Я тоже рано ушла. Мне надо было к…

Я осекаюсь. Говорить сейчас Герману про Антона у меня язык не поворачивается. Но он, как всегда, понимает все сам. Однако не вгоняет меня в смущение.

— В Листвянку, — подсказывает он.

— Да, да, в Листвянку, — подхватываю я. — Ну вот. Я уехала. А потом мне Юлька звонит из общаги, болтает о том о сем. Она в тот момент в комнате одна осталась. Эти… ну, Слава с его другом Никитой куда-то вышли. И тут вдруг они возвращаются и сразу начинают на нее наезжать. Грубо так. С оскорблениями. Слава ей что-то припоминает. Я подробностей не знаю… то есть знаю… Юлька на какой-то вечеринке полгода назад гуляла, ее там подпоили, что она отрубилась и ничего не помнит. А кто-то ее в это время… ну, ты понимаешь… — краснею я. — А еще кто-то это снял и выложил на каком-то закрытом канале в телеграм. Слава это нашел и решил… в общем, что Юлька его обманывала. Стал ее избивать. А потом… потом вообще над ней надругался. А я все слышала. Ну, почти. Она же не сбросила звонок, когда выронила телефон. Я потом вызвала полицию, но они поздно слишком приехали. Юлька сбежала от них, приехала туда, в Листвянку на такси, ко мне. Она и сейчас там. Прячется. Потому что они ей угрожают. Они и мне угрожали… запугивали, что мою бабушку…

Я опять коротко всхлипываю.

— Хотят, чтобы ты изменила показания?

Я киваю.

— Но я не могу. Я так боюсь, до смерти боюсь… не за себя… за бабушку. И все равно не могу. Просто не могу и всё. Ты меня, наверное, не понимаешь, да?

— Отчего же? Я бы сильно удивился, если б было иначе. Просто… — Герман на миг замолкает. — Просто лучше бы ты рассказала мне об этом сразу.

— Наверное… — пожимаю плечами. — Ну, просто ты же вроде как с ними. Я не хотела ставить тебя перед выбором. Ты же сам сказал, что отец до суда в подвешенном состоянии. И все зависит от губернатора. И, если честно, я даже боялась, что ты… выберешь не нас.

Герман долго смотрит на меня с совершенно нечитаемым выражением. Потом говорит:

— Я всегда выберу тебя.

Я сглатываю. Лишь бы опять не расплакаться. Сморгнув подступившие слезы, выдавливаю благодарную улыбку в ответ.

— Ты злишься на меня, да? Что не доверилась тебе сразу?

Он качает головой.

— Но ты такой… мрачный. Если злишься, можешь всё мне высказать…

— Как я могу на тебя злиться? — невесело улыбается он. — Я на себя злюсь.

— За что?

Но он вместо этого вдруг спрашивает:

— Ты ведь из-за этого звонила тогда? Когда ответила Вика?

— Да, — признаю я.

Он снова выдыхает, протяжно и как-то мучительно.

Немного поколебавшись, я спрашиваю:

— А что мне теперь делать?

— Ничего. Пока, во всяком случае, — вздыхает он.

— А если они опять придут?

— Не придут.

— А ты откуда знаешь?

Он не отвечает. А потом говорит:

— Поехали ко мне? Живи у меня. Я буду тебя возить, куда надо. В школу твою или еще куда.

— А как же бабушка? Я не могу ее бросить.

— Возьми ее собой. Места хватит.

Я бы полжизни, наверное, отдала, чтобы просто поехать к нему, жить с ним в одном доме. С ним… да это же просто мечта. Сказка.

— Я не могу… — выдавливаю из себя горестно. — Что я скажу Антону? Я не могу… Прости меня, прости. Но…

Я закрываю лицо руками. Слез нет, но так горько…

На удивление, Герман не спорит, не доказывает мне, что я погрязла в болоте, что гублю себя, что я должна освободиться и все прочее. Он просто молча ждет.

— Прости меня, — шепчу я.

— Тебе не за что просить у меня прощения, Леночка, — отвечает он.

Чтобы скорее миновать этот неловкий момент с Антоном, я с наигранной живостью сообщаю ему:

— А знаешь, что мы