Этюды Черни - Анна Берсенева

То все то же самое, вот что. Она его не видит, но чувствует точно так же, и истина, которой она сорадуется, остается неизменной тоже.

В доме было совсем не так холодно, как Саша предполагала.

– Это же Леня протопил! – догадалась она. И объяснила: – У нас дом на двоих с Киркиными родителями. И ее папа, Леня Тенета, часто сюда приезжает, и зимой тоже. Когда он со своей стороны печку топит, то весь дом нагревается. Наверное, он здесь.

– Там с другой стороны замок на двери, – возразил Сергей. – Снег расчищен, но замок висит.

– Значит, недавно уехал.

– Наверное. Действительно, тепло. Но я все-таки затоплю и у вас?

– Да-да, конечно. Там справа от крыльца дровяной сарай.

– Да, я видел.

Они оба вдруг смутились, как-то заторопились. Сергей пошел за дровами, Саша проковыляла в кухню, открыла шкафчик над плитой. Есть гречка в железной банке. Нора всегда кладет крупы в железные банки, от мышей. Можно сварить кашу. Ведь он, может быть, проголодался? И вот еще в другой банке что-то, надо посмотреть…

Банка выпала у Саши из рук, желтые макаронины веером рассыпались по полу.

Только что он сказал ей: «Теперь всегда», – а она тут макароны какие-то, и бог знает что еще, и все какая-то ерунда, и… Руки у нее дрожали, она обхватила себя за плечи. Но от этого не руки успокоились, а плечи задрожали тоже.

– Мышам на радость.

Саша обернулась так стремительно, как будто не ожидала услышать его голос. А она только этого ведь и ожидала.

Сергей держал перед собою в охапке дрова. Сейчас он пойдет в большую комнату, затопит печь и только потом вернется.

Саша отправляла себя к простой житейской логике.

Он никуда не пошел, а бросил дрова на пол и обнял ее. Он был только немного выше, но обнял ее как-то так, что она исчезла в нем, скрылась с головою.

– А я думал, ты ко мне привыкла, – сказал он.

По-разному можно было понять его слова. Но она поняла так, как он хотел.

– Нет, – сказала она. – Нет-нет. Что ты! Я совсем не привыкла. Все это так… ослепительно. Вот здесь – ослепительно.

Саша чуть высвободилась из его объятий и коснулась рукою своей груди. Внутри у нее в самом деле будто свет полыхал. Сказать об этом так, чтобы было понятно, она не могла.

Но Сергей понял.

– А у меня – жарко, – сказал он. – Тиф какой-то.

Глаза ее он сравнил с лужей, саму ее – черт знает с чем, а то, что чувствовал к ней, – с тифом. От каждого его слова усиливалось ее счастье.

И как она могла думать, что счастье уже было в ее жизни и обмануло, как могла опасаться его? Обмануло… Да хоть сто обманов! Вот этого – полыхающего внутри света, и желтых макарон, и с грохотом упавших на пол дров, – не было в ее жизни никогда.

А от поцелуя, который охватил ее губы, счастье обрело телесные очертания. Оно было в его руках, когда он раздевал ее, и в развороте его плеч, когда нес ее в комнату, и в бесконечных его поцелуях счастья было бесконечно много. И если бы кто-нибудь сказал ей, что все это – мужские руки, губы, плечи, поцелуи – уже было в ее жизни, и не однажды, то она даже не обиделась бы, а просто расхохоталась.

Только человек, не знающий любви, может думать, что это повторяется. Человек, знающий любовь, вместе с нею узнает, что повторяться она не может и не может содержать в себе воспоминаний о призрачных своих подобиях.

А почему, за какие заслуги дал ей Бог узнать любовь? Неизвестно. Просто дал, без заслуг, может, и точно без условий. Нет, одно все-таки было условие: чтобы она радовалась этому дару безоглядно. Впрочем, это получалось у нее само собою, потому что хоть радость была ее, но располагалась вне ее – в нем, в Сергее.

Сорадовалась она.

Сергей наполнил ее тело своим, как всю ее наполнил собою, напрочь вытеснив пустоту.

Они как-то очень легко приладились друг к другу – не выбирали, не подбирали ни движений, ни соединений, ни сплетений, а плыли друг в друге, как в потоке, и обнимали друг друга со счастьем, и счастьем дышали слова, которые они друг другу говорили. Оказалось, что слова не мешают в том телесном действе, которое могло бы показаться трудом, напряженным, неловким, тяжким, – но ничем подобным не казалось, а началось счастьем, длилось им, и счастьем же завершилось, встряхнув их напоследок, как непутевых детей, но заставив при этом рассмеяться от легкости в телах – общей, единой легкости.

Оглядевшись, они поняли, что лежат на кровати в центральной комнате. Комната эта была замечательна тем, что в ней было три двери. Сейчас все эти двери почему-то были открыты, и за каждой виднелось содержимое дома и жизни. И той жизни, которая была в этом доме всегда, и той, которая только что вошла в него.

За одной открытой дверью стояло пианино, наполненное тихим горем Натальи Денисовны Фарятьевой, и добротой ее сердца, и трудом польского мальчика, которому она эту доброту отдала вопреки тем, кто хотел отнять у него все человеческое.

За другой распахнутой дверью лежали на полу дрова вперемешку с макаронами – все это было рассыпано в нетерпении и счастье.

За третьей видно было одно лишь окно, но казалось, что это не окно, а картина висит на стене. На картине этой прямые высокие сосны, и снег, и укрытое этим снегом кострище – на нем давным-давно пекли картошку дети, которых успели за их детство научить быть счастливыми.

Подзабылась она, конечно, за жизнь, эта наука, но совсем забыться не могла. Вот оно счастье, вернулось.

– Все ко мне вернулось, – сказала Саша. – Ты привел.

Она повернулась к Сергею, поцеловала его плечо. Он улыбнулся. Глаза его были закрыты. Саша видела, что он не может пошевелиться и глаз не может открыть – переполнен счастьем, расплескать боится.

– Сереж, – спросила она, – а ты мне близкий человек?

Интересно, что он ответит на такой глупый вопрос?

– Да, – ответил он.

Саша улыбнулась. Не раздумывал и даже глаза не открыл.

– Я тебя хотела спросить, но раньше не могла.

– Почему?

Не могла же она ему сказать, что раньше он не был ей близким человеком! То есть это именно так и было, но сказать ему об этом она не могла.

– Потому что… Ну, неважно. Я хотела спросить: у тебя детей нет?

Он открыл глаза, повернул голову, посмотрел удивленно. Может, ожидал вопроса возвышенного и элегического. Но на элегические вопросы Саша была неспособна. А если кто-нибудь задавал их ей, то она отвечала со всей своей язвительностью.

– Ты же сказал, что близкий, – поспешно проговорила она. – Значит, я могу тебя об этом спросить.

– Думаю, детей нет, – сказал Сергей. – Если бы они у меня были, то мне бы об этом, наверное, сообщили.