Жара - Кейт Петти

Я внимательно смотрела по сторонами, пока мы шли по главной дороге, но попадались в основном мелкие дети, белокурые и загорелые, скорее всего, голландцы. Я заглянула в бар, когда мы проходили мимо, но там тоже было пусто.

— Дэн, ты видел кого-нибудь нашего возраста, пока катался?

— О да, целые толпы. Тут живенько.

— И куда они все делись?

— Не знаю. Девчонки, наверное, увидели великолепную Софи Моррис, поняли, что не выдержат конкуренции, и уползли прочь, чтобы умереть.

— Спасибо, Дэн. А ребята?

— В обмороке.

— Очень смешно. Должно же тут быть место, куда все ходят по вечерам.

Я люблю всегда быть в курсе дела и во всем участвовать.

— Не беспокойся, — сказал Дэн, — я что-нибудь вынюхаю, нет проблем.

— Да ничего я не беспокоюсь, — фыркнула я, — тут всегда одна и та же компания придурков. Или французов.

— Само небо запретило им быть французами, — пробурчал папа себе под нос, но я сделала вид, что не услышала.

— До чего ж ты надменная, Софи, — сказал Дэн.

— Если тебе нравятся скучные зануды, это совершенно не значит, что они должны нравиться и мне.

Тут пришла официантка с меню.

Я сама не знала, откуда взялась эта раздражительность и почему перспектива предстоящих двух недель казалась мне такой мрачной. Может, из-за этого пари? Большие же у меня шансы завести на каникулах роман, если я до сих пор даже не видела ни одного подходящего человека! Но скорее всего, я до сих пор злилась из-за этой сцены с Беном Саутвеллом. Мне нравится чувство власти, которое появляется, когда парни влюбляются в меня. Но как же я ненавижу, когда они развешивают сопли и начинают говорить, что любят меня. Просто отвратительно! Это сильнее всего отталкивает от парня.

Еще одна проблема — брат Дэнни. Хотя он никогда не понял бы, что я имею в виду. Он такой жутко прямой, честный, открытый, но ни капельки, как говорится, не крутой. Ему наплевать, какие на нем кроссовки или что на футболке у него дыры. Он даже любит классическую музыку, и, о боже, «Аббу»! Просто говорит: «Мне это нравится!» Если я возражаю, что такое может нравиться только идиотам или что-нибудь в этом духе, он смотрит на меня, словно спрашивает: «Ну и что с того?» Я бешусь. Он, как мама, ему легко угодить. Но в этом году, когда ему исполнилось шестнадцать, все немного изменилось. Он все тот же старый честный Дэн, но с новой стрижкой вдруг стал симпатичным. Даже Мэдди начала кидать на него многозначительные взгляды из-под длиннющих ресниц. И еще. Мои подруги, которые раньше сочувствовали, что у меня такой брат, любимчик бабушки, учительницы и так далее, теперь намекают: оказывается, мне повезло, что у меня есть старший брат! Другой старший брат — может, но такой, как Дэн?

— Ну, милая? — папа ненавидит, когда я надолго замолкаю. — Тебе пиццу?

— Да, спасибо.

— Еще колы? Дэн? А мы еще по пиву, дорогая? — и он махнул официантке.

— Bien sur, Monsieur, tout de suite^[6] — и она ушла, покачивая бедрами, как умеют все француженки.

— Ух ты, — сказал папа, старый распутник.

Мама шлепнула его по запястью и снисходительно улыбнулась:

— Только в твоих мечтах.

— И в моих, — вздохнул Дэн.

— Даже не думай, Дэнни, — сказала я.

Официантка вернулась. Она была похожа на «Арлезианку» (я занимаюсь Ван Гогом по искусству): локоны цвета воронова крыла, черные глаза и прекрасная загорелая кожа оливкового оттенка.

— Спасибо, — похвастался своим французским Дэн, когда она передавала ему стакан с колой. И был вознагражден белозубой, чувственной улыбкой.

— Сосредоточились на еде, мальчики, — сказала мама, поймав мой взгляд.

Вскоре после ужина мы пошли спать. Было всего полодиннадцатого по нашему времени, но уже полдвенадцатого по французскому, а встали мы в полпятого. Нечего и говорить, что в кемпинге еще шло гуляние, как будто чтобы меня подразнить.