Обретённое наследство - Лариса Шкатула

– Не разрешите ли мне ненадолго вас покинуть? Отчего‑то у меня кружится голова, и я хотела бы немного полежать.

– Конечно, Софи, ты так бледна, – заботливо сказал Шастейль.

Приподнялся было, чтобы сопроводить ее к себе, но Соня коснулась его плеча, усаживая обратно.

– Не надо, Мари меня проводит.

И, уходя, услышала, как Жан объясняет Пабло и его невесте:

– Слишком многое на бедняжку навалилось. Заботы по дому, не говоря уже о соотечественнике, которого мы освободили из рабства. Надо сказать, характера он оказался весьма противного, то ему не так да не этак, не мог взять в толк, что он в доме всего лишь гость…

Мари принесла ей кружку молока и медовые соты.

– Я подогрела молоко, – сказала она, – выпьете и уснете.

Соня к себе прислушалась: организм против молока с медом не возражал. Мари заботливо укрыла ее и осторожно притворила за собой дверь.

А Соня вопреки ее уверениям не спешила засыпать и вдруг совершенно отчетливо увидела… Долорес! Это что же, пока все сидели за столом, она оставила детей одних и сбежала, чтобы встретиться… со священником в черной сутане с большим серебряным крестом на груди? На тайного любовника он никак не походил.

Дальше происходило вообще невероятное.

– Наши соседи иностранцы, – говорила Долорес, и в ее устах это слово звучало как анафема.

– Дитя мое, – ответил тот приятным грудным голосом, – о них позаботятся их правители.

– Но они каждый день занимаются тем… А что, если они наводят порчу на жителей нашего города? – повысила голос кормилица Николо.

Соня от неожиданности развернувшейся перед нею картины даже перестала дышать, словно кто‑то мог ее дыхание услышать. Что она такое говорит?!

У княжны в голове не укладывалось, что эта женщина, которую она взяла к своему приемному сыну, устроила в самой лучшей комнате, старалась, чтобы она ела все самое лучшее, – эта женщина сейчас без зазрения совести ее же и предавала.

– Служители дьявола наносят вред честным людям независимо от того, иностранцы они или нет, – продолжала настаивать Долорес, и уже печать озабоченности легла на чело монаха, до того пребывавшего в сомнении.

Соня видела, как он постепенно проникается верой в слова прихожанки. Исполняется решимости собрать своих братьев и уничтожить гнездо еретиков, которые расположились, можно сказать, подле ворот святой церкви!

– Но ты вроде говорила, что эта иностранка взяла к себе в дом брошенного младенца.

– Вначале я тоже верила, что это благое дело. Но теперь думаю, не для своих ли черных месс ребенка приготовили? Разве не служители Сатаны приносят ему в жертву души невинных младенцев?

– О Господи! – вскричал ошеломленный падре. – Неужели ты допустил, чтобы эти грешники окопались так близко от святых мест, в самой Барселоне, близ чудотворного образа Богородицы?!

Соня вскочила с постели, в момент забыв обо всех своих хворях, и быстрым шагом направилась к детской. Она все еще думала, что на самом деле ничего подобного не происходит, а ей приснился такой вот сон наяву… Из‑за беременности. Ее организм готовится к роли матери, происходят в нем такие изменения…

Верная Мари, заслышав, что она вышла из комнаты, метнулась следом за госпожой.

«Вот сейчас, – мысленно говорила себе Соня, – я открою дверь детской комнаты, и выяснится, что Долорес сидит и качает кроватку Николо».

Ничего подобного. Младенцы спали, а кормилицы рядом не было.

– Знаешь, где она сейчас? – спросила у Мари Соня, не называя имени исчезнувшей женщины.

– Может, вышла на минутку?

– Вышла, но больше чем на минутку. Как раз в это самое время она в соборе на исповеди. Выдает нас отцам‑иезуитам.

– То есть как это выдает? – потемнела лицом Мари, или это свеча в ее руке бросала такой прихотливый отсвет. – Разве мы делаем что‑то плохое? Это из‑за того, что мы спрятали золото?

– Думаю, о золоте она ничего не знает. Хотя теперь ни в чем нельзя быть уверенными. Ты же говорила мне, что она подслушивает разговоры. Однажды мне даже показалось, что она видела наши с тобой занятия, но я убедила себя: показалось!

– Тогда в чем нас еще можно упрекнуть?

– Она сказала, будто мы служим Сатане, а Николо усыновили, чтобы принести его в жертву на черной мессе.

– Какая дрянь, оказывается, эта Долорес, – пробормотала Мари задумчиво. – А я в какой‑то момент ее пожалела. Решила: еще одна жертва мужского коварства. Как‑то мы с нею разговаривали, и Долорес жаловалась, что Бенито, занимая при своем хозяине такое высокое положение…

Господи, это у Бенито высокое положение? Мальчик на побегушках, который по возрасту давно не мальчик. Впрочем, девушке из села, наверное, казалось: должность, положение.

– …Пальцем о палец не ударил для того, чтобы заступиться за мать своего ребенка.

– Если она зла на Бенито, то при чем здесь мы?

– Скорее всего она зла на Пабло, – протянула Мари, – и думает, что вместе с нами достанется и ему… А Бенито. Бенито, оставшись без хозяина, будет свободен и женится на Долорес.

– А на вид трудно заподозрить в ней такое коварство, – проговорила Соня. – К сожалению, наша жизнь устроена так, что люди, подобные Долорес, не отвечают обычно за свои подлости.

– Нет, справедливость должна торжествовать! – как показалось, излишне страстно заявила Мари.

Странно, что она не спросила, откуда Соня обо всем этом знает. И сразу поверила в то, что сказала ей госпожа.

– Кстати, ты сама можешь спросить, что двигало нашей кормилицей, – сказала княжна. – Как раз сейчас, совершив свое предательство, она возвращается в наш дом как ни в чем не бывало. И думает, что будет жить в нем, пока за нами не придут.

Софья уже не видела, да и вряд ли захотела бы видеть, как возвращается в дом Долорес и как встречает ее Мари. Ударит, вцепится в волосы? А иначе как еще станут разбираться между собой женщины из простого народа? До того ли ей было сейчас?