Все цветы Парижа - Сара Джио

Она кивнула, но когда она положила на мою тарелку необычно большую порцию, я поняла, что у нее возникли подозрения.

– Странно, – сказала она, передав мне поднос. – Ты ведь вроде не кашляешь.

У меня тут же встали дыбом волосы, и я кашлянула.

– Это… начинается и проходит, – ответила я, постучав себя по груди. – Но вообще, спасибо. И… простите за беспокойство.

Выходя из кухни, я чувствовала спиной ее пронзительный взгляд и гадала, знает ли она. А если да, то сообщит ли Рейнхарду.

Я поднесла ложку к губкам дочки, но она отпрянула и повернулась спиной ко мне. То же самое было, когда я предложила ей попить воды. И я не могла отправить ее в холодную и сырую комнатку под полом. Не сегодня и не в этом состоянии. Я подвинула ее ближе к себе и обняла. Так мы и уснули.

Я открыла глаза где-то среди ночи, когда хлопнула дверь и в коридоре послышались тяжелые шаги. Рейнхард. Но посылать больную Кози вниз было немыслимо. Вместо этого я просто положила ее под кровать.

– Лежи тихо, – прошептала я. – Он идет.

Через мгновение Рейнхард открыл дверь, я едва успела натянуть на себя одеяло. Он долго смотрел на меня. За окном луна вынырнула из облаков и осветила его лицо – напряженное, с темными тенями под глазами и щетиной на щеках и подбородке. Он был пьян, я поняла это по запаху. И когда он шагнул к моей кровати, я задрожала. Не здесь. Где угодно, но не здесь. Мне было невыносимо подумать о том, что Кози станет свидетельницей этого ужаса.

Вместо этого он остановился и кашлянул.

– Я уезжаю на месяц по важному делу.

Я кивнула, а он наклонился, сдернул с меня одеяло, потом простыню и направил на меня свой свинцовый взгляд. Тяжело дыша, он положил огромную ручищу на мой живот; кислая вонь от виски и сигарет повисла в воздухе.

Он накрыл своими мокрыми губами мои губы, сунул мне в рот язык. Щетина колола мою кожу, от его отвратительного дыхания меня тошнило, но я все выдержала, и он вскоре выпрямился.

– Вот и все, – пробормотал он и закрыл дверь.

Я долго выжидала с тревожно бьющимся сердцем, потом заглянула под кровать.

– Плохой дядька ушел? – спросила Кози. – Он обидел тебя? – Я потрогала ее лоб и ахнула. Он стал еще горячее. Рейнхард был в квартире, и я не могла оставить ее на кровати. Поэтому я тоже легла под кровать рядом с дочкой, обняла ее дрожащее тело и накрыла нас одеялом. Если Рейнхард вернется, я вскочу на ноги, как только услышу его шаги, и выманю его из комнаты. Если повезет, он ничего не заметит.

Кози уплыла в беспокойный сон, а я лежала и молча молилась – о нашей безопасности, о папе, о победе союзников. И моя молитва была вскоре услышана – ну, частично, – когда я разобрала в коридоре женский смех. Хотя мне было ужасно жалко женщину, делившую ложе с Рейнхардом, я обрадовалась, что он оставил меня в покое. Вскоре он захрапел – я уже знала все наизусть, – а потом он уедет. По важному делу. Если повезет, нас выручат отсюда еще до его возвращения.

Я кое-как уговорила дочку попить воды, и после этого она громко закашляла.

– Тише, – прошептала я. – Не шуми. Нас услышат.

Я смогла уговорить ее, но через несколько минут кашель возобновился, хриплый и крупозный. Она дышала трудно, учащенно. Я прижимала ее к себе, гладила по головке, и она наконец уснула. Тогда я снова услышала шаги в коридоре. И на этот раз в дверь постучали.

– Да? – отозвалась я, выбралась из-под кровати и открыла дверь.

Я выглянула в коридор, но ни Рейнхарда, ни его спутницы не было слышно. И тут я заметила возле моих ног какой-то предмет. Я наклонилась и обнаружила на полу поднос. Я осторожно взяла его и закрыла за собой дверь, потом положила его на кровать и увидела стакан молока, хлеб с маслом на тарелке, два полотенца, обернутых вокруг миски со льдом, теплый чай и флакон аспирина. А возле тарелки маленькое блюдце с изюмом.

Мадам Гюэ. У меня навернулись слезы на глаза.

Я дала Кози попить чаю и уговорила проглотить аспирин, потом положила на лоб холодный компресс. Господь поможет нам. Только бы пережить эту ночь.