Крыса-любовь - Мойя Сойер-Джонс

Джули оглядела свое тело, словно оно было не ее собственное, а какой-нибудь вихлястой оторвы на субботней дискотеке.

— Можете не темнить, я и так все знаю. Кровь не водица. Он мне рассказал.

Вот он, миг триумфа!

— Кто? — выдохнула Джули.

— Сами знаете.

— Он же обещал ничего не говорить!

— Ну что я могу сказать? Он врун. И первый это признает. Но у вас ведь тоже рыльце в пушку, правда?

У нее в сумке зазвонил мобильник.

— Мне нечего стыдиться, — буркнула Джули, даже не пытаясь добраться до телефона.

Он еще позвонил, смолк, но тут же затрезвонил снова — громко и настырно.

— Возьмите-ка трубку. А вдруг это он? — поддразнил я.

Изрядно выждав, Джули выудила телефон из сумки, отвернулась и с кем-то тихо заговорила. Когда она повернулась обратно, то чуть не плакала.

— Мне надо идти. Что-то с мамой. Джули схватила сумочку и ринулась в дверь. В коридоре она чуть не сбила кого-то с ног.

— Ой, прости, Томас! — услышал я. Томас? О черт. Томас Корелли.

Не знаю уж, сколько времени он проторчал там, у открытой двери. И сколько успел услышать. Но явно достаточно, чтобы откреститься от меня раз и навсегда. Видимо, я разочаровал его до глубины души. Мое поведение было недостойно высокого звания психотерапевта. Позор!

— Ну зачем, зачем ты это сделал? — вздохнул Томас и прошел к столу.

— Что конкретно?

Томас достал бумажник и вытряхнул оттуда наши новые визитки.

— Эти были лучше всех, — сказал он и отправил их в урну.

— Попробуй влезть в мою шкуру, старик. Не так уж много я прошу.

Томас подкатил к себе вертящийся табурет, подкрутил его под свой рост и запрыгнул на сиденье. Вот чего у него не отнимешь: он всегда готов выслушать. Это очень ценно.

— Так вот, представь: я жду Джули, собираюсь устроить последний сеанс. Готовлю что-нибудь ударное, финальный аккорд — как в той книжке, что ты мне дал. Отличная, кстати, книжка! Джули, понятно, не знала, что это будет последний сеанс. Но я-то знал, что пора прикрывать лавочку. Я хотел все ей рассказать.

Томас скептически хмыкнул и покрутился туда— сюда на своем табурете. Если я что-то понимаю в языке тела, это был плохой знак.

— Да, хотел! Но она не дала мне ни малейшей возможности это сделать. Она впорхнула сюда — причем опоздала — и давай врать, почему не может остаться. Старик, я же чувствую, когда меня отшивают. А меня именно что отшили. Ей— богу. И это после всего, что я для нее сделал. Она же сама признала, что я ей очень помог. И после этого больше не желает меня видеть. Я столько времени убил на ее проблемы! Сделал всю черную работу. А теперь ей подай что-нибудь получше. Теперь она только и думает, с кем бы переспать. И цепляется за первого подвернувшегося сопляка! А я-то надрывался! И ты тоже, не забывай.

— Да ты сам и велел ей с кем-нибудь переспать, забыл? Цель ей поставил! Хочешь сказать, что теперь ревнуешь?

Ревную? Я?

— Да, блин! Ревную! И ты бы тоже ревновал на моем месте.

— Не думаю.

— Ревновал бы! Представь, если б это был твой брат.

Томас и глазом не моргнул — как будто каждый день слушал скорбные саги о предательстве в семье.

— Ты сам и есть твой брат, — сухо напомнил он. — Или ты забыл, что она спала именно с тобой?

— Ну и что? Это неважно, раз она не знает, что спала со мной. Вот что самое паршивое, Томас. Джули думает, что спала с ним. И даже просила его не говорить мне, можешь себе представить? Я ничего не придумал. Она хотела, чтобы родной брат мне соврал. Давай пока оставим в покое мои грехи и подумаем, что все это говорит о ней. По-моему, это гадко, как ни посмотри.

— Так ты спал с клиенткой или нет? Законник несчастный!

— Я не сторож брату своему. Я за него не отвечаю. Ты даже не знаешь, что это за тип. Раздолбай недоделанный. Воспользовался нашими отношениями, чтобы добраться до Джу— ли. И добрался. Поверить не могу, что она так продешевила.

— И все-таки, Арт, как ни крути, а ты получил, что хотел.

Да?

— Ты про секс? — Господи, он безнадежен! — Старик, секс — ничто. И тело ничто без головы. Ну да, конечно, это было здорово — но ведь она могла получить настолько больше!

— Ты чувствуешь себя обманутым?

Обманутым? Господи! Ну не знаю я!

— Раз так, — Томас спрыгнул с табурета, — представь, каково будет ей, когда она узнает, что Гордон и Арт едины в двух лицах.

Он полез под пиджак и отцепил от рубашки серебряную звездочку помощника шерифа.

— Запуталась в двух братьях, — горько сказал Томас. — В точности как Мэрилин. А ты в курсе, чем там дело кончилось.

Он швырнул звездочку мне на стол, сгреб ключи от машины и вышел.

И едва я успел подумать, что хуже уже некуда, как все стало еще хуже. Зазвонил мой мобильник.

— Стори? Это Мишель.

Я был совершенно не готов увидеть то, что увидел в больнице. Первая мысль: кто-то здорово обделался. Вторая: уж не я ли?

На подходах к палате Гордона передо мной вырос охранник. Шея у него была диаметром с хороший бочонок.

— Простите, — вежливо сказал я, не ожидая подвоха. — Я брат Гордона Стори.

— Кто б сомневался. — Однако туша не сдвинулась с места. Бугай лишь изволил отлепить ладонь от паха и махнуть на небольшую толпу в вестибюле: — Вот и присоединяйся к остальной родне, коли ты брат.

«Родня» оказалась разномастной и явно заграничной: на головах платки, в руках свечи. В основном испанцы и итальянцы, но мелькали французы. Затесался даже русский. Еще имелась парочка из Японии, мальчик на костылях — среднеевропейского вида — и старушка в инвалидном кресле. «Родня» явно устроилась тут надолго. Кое у кого были с собой термосы.

Все пожирали глазами дверь. И меня. Из палаты Гордона доносились возбужденные голоса.

— Слышите тот голос? — спросил я охранника. — Самый громкий? Это моя невестка. Загляните туда и вызовите ее. Это что, так сложно?

— Извини, мистер, не могу. А теперь отвали!

— Мне надо в эту палату.

— Слушай, ты, мудила… — предупредил охранник.

— Я иду туда, парень. Брысь с дороги, — сказал я. Итальянцы одобрительно загалдели.

Громила обрушился на меня, заломил руку за спину, припечатал лицом к двери и раздвинул ноги. А уж несло от него! Запах самца с бычьей шеей: приторный лосьон после бритья, пот, усиленный синтетикой, табачище (черт, правда пора бросать).

Если бы Тони не стоял у выхода из палаты и не услышал нашу возню (и итальянское улюлюканье), все могло кончиться плохо. Или даже еще хуже. Хотя, по мне, все и так получилось паршиво.