Сильнее смерти - Лора Бекитт

Мое не знавшее любви доныне сердце

С тех пор, как полюбил тебя,

Менять свой цвет не будет никогда.

И никогда ты думать не должна,

Что это сердце может измениться!

Кино Цураюки[43]

Человеческий век

Подобен единому мигу,

Дню цветенья вьюнка…

Ничего мне в жизни не надо,

Кроме жизни – той, что имею!

Рёкан[44]

Дорога шла то косматым от инея лесом, то белыми полянами, а после побежала по равнине, где гуляли свирепые ветра и земля была тверда, как железо.

Кэйко быстро шла вперед; на ее лицо падал тусклый отсвет снежных просторов, глаза казались стеклянными, взор застыл. Ее распущенные черные волосы растрепались – их вид вызывал в памяти мысли о мрачных дремучих лесах. Обнаженные руки и босые ноги замерзли так, что она их почти не чувствовала.

Странная местность, которую видела перед собой Кэйко, поднималась к области вечных снегов, и женщину начал охватывать пронизывающий холод горных вершин, холод, чье прикосновение сковывало тело и леденило кровь. Сейчас невозможно было поверить, что весною эти крутые склоны окутывает бело-розовая дымка и покрывает изумрудно-зеленый ковер деревьев и трав, их пригревает солнце, а благоухание цветов в долине кружит голову.

Хотя Кэйко сопровождал отряд самураев, ей все время чудилось, будто она здесь одна. Иногда она искоса поглядывала на них. Какие каменно-спокой-ные, ничего не выражающие лица! Чувствуют ли они что нибудь, эти люди, думают ли о чем-то? Ведают ли сомнения и страх?

Наконец они вышли к гигантскому обрыву и остановились на краю. Тот, кто возглавлял отряд, коротко произнес:

– Здесь.

Далеко впереди тянулась высоченная стена скал. Кое-где виднелись одиночные деревья. Ветер вздымал тучи снежной пыли, взлетавшей, казалось, до самых небес, давящих, тяжелых, неподвижных. Всюду клубилась белесая мгла, и унылый протяжный стон ветра напоминал неумолимый зов смерти. Везде – темные скопища облаков, угрожающее безмолвие, потолок бесцветного неба и дыхание воздушной бездны.

В этой картине было что-то жуткое, и Кэйко думала о том, что временами мир напоминает хорошо знакомую комнату, войдя в которую тем не менее можно наткнуться на неизвестную вещь. В последние часы и дни она ежесекундно ощущала сопротивление каких-то могучих сил и чувствовала себя опустошенной, обессиленной странной борьбой с непонятным, неведимым противником. И сейчас ей казалось, что даже воздух, которым она дышит, отравлен враждебностью, точно ядом, и этот губительный яд проникает в ее душу и тело, сковывает движения, помрачает разум.

Сутки назад напряжение и страх, как это часто случается, вопреки всему, внушили ей уверенность в том, что она способна совершить невозможное. Кэйко нашла шпильку, которая запуталась в чаще ее волос, точно такую же, какой убила господина Модзи, и попыталась лишить себя жизни. Но не смогла. Она страшилась холода, голода, унижений и пыток, но… смерти Кэйко боялась больше. Она давно считала себя покинутой и одинокой, а между тем слишком многое, внешне незаметное и мелкое, удерживало ее в этом мире.

Давно известно, что все на свете происходит из Пустоты и в Пустоту возвращается. Однако Кэйко не была уверена, что там, в неведомом, есть алые вишни, снежные хлопья цветков сливы, усыпляющий шум воды или нежная прохлада ветра. И как верно то, что бамбук прям, цветки сакуры прекрасны и недолговечны, а луна загадочна и печальна, так же верно было и другое: смерть не хотела принимать Кэйко и Кэйко не хотела принимать смерть.

Ее подвели к краю обрыва. Женщина не сопротивлялась, она завороженно смотрела вниз. Резкие порывы ветра, беснуясь, крутили колючую ледяную пыль, овевали ее лицо своим неживым дыханием. Внизу ничего не было видно, а кругом – только покрытые снегом скалы, белые и голые, точно части исполинского скелета.