Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– В свое время я больше всего на свете хотел, чтобы твоя мать осталась здесь… со мной. Но она уехала. Это стало началом нашего конца. Когда я увидел тебя, то подумал, что, возможно, я мог бы стать тебе другом. Однако, поняв, что ты хочешь уехать, как когда-то хотела она, я решил сохранить все в тайне.

Вероятно, это был первый раз, когда он говорил со мной предельно откровенно.

– Я понятия не имею, что сказать…

– Тебе и не нужно.

– Нет, я… Я так долго боялась вас и почти ненавидела из-за того, что вы сделали с моим отцом.

– Я сам корю себя за то, что сделал с Робертом, но я не мог иначе.

На глаза навернулись слезы, когда я вспомнила тот вечер. Взгляд отца из-под опухших век.

– Вы не защитили его…

Он коснулся моей руки. Это запрещалось уставом. Никто не знал, что мы связаны родственными узами.

– Ты должна понять одну-единственную вещь – я тебе не враг.

– Поэтому вы не сказали никому, что видели меня?

– Не сказал. И не скажу. Но ты тоже должна молчать.

Я всхлипнула.

– А теперь вытри слезы и иди домой. Скоро придут вечерние молящиеся. Не думаю, что они тебе понравятся. И знай, что можешь приходить ко мне, когда захочешь. Я буду рад помочь тебе.

Он встал, и я тоже.

– Этот город… – заговорила я, когда мы подходили к выходу, – находясь в нем, чувствуешь, что время останавливается. Кажется, я живу тут целую вечность. Здесь так тесно. Тут нечем дышать. Как люди могут жить здесь всю жизнь?

– Они просто знают, что, как бы тяжело ни было, если они сдадутся – лучше не станет.

Сид Арго

Мы, как обычно, идем вместе домой. И как так выходит? Мы ведь никогда не договариваемся встретиться и не ждем друг друга, это получается совершенно случайно.

– Говорят, вы с Рэмом подружились, – начинаю я, как бы между прочим, хотя мне небезразлично. Мне чертовски небезразлично. Возможно, в глубине души я даже зол. Ведь последний месяц фамилия Вёрстайл подозрительно часто слышится в одном предложении с именем Кевина.

– Подружились? – усмехаешься ты. – Ну это громко сказано. Мы просто занимаемся вместе.

– Я не хочу становиться ревнивым идиотом. Мне просто хочется узнать, каким образом заполучить твое время. Может, чему научусь у него.

– Я помогаю ему с французским. Тебе же помощь не нужна. И ревновать тут глупо.

– А как же не ревновать? Кевин Рэм – будущая звезда американского баскетбола, реинкарнация самого Майкла Джордана, – произношу пафосно, как это делают в рекламе чего угодно по телевизору, и уже своим голосом добавляю: – Перспективный соперник.

– Да, пожалуй, – подтверждаешь ты, хмыкая, – если бы я была спортивным комментатором или скаутом.

– Не притворяйся, будто тебя это совсем не волнует.

Ты останавливаешься, поворачиваясь ко мне.

– Единственное, что меня волнует в Рэме, – это его успеваемость, потому что я не хочу краснеть перед Блейк после итогового теста.

В этот день к разговору о Рэме мы больше не возвращаемся.

Февраль

42. Флоренс Вёрстайл

Перед одним из собраний школьного совета я влетела в кабинет директрисы, где, ожидая, сидел Реднер.

– Пора приступить к новым изменениям, – сказала я. По моей указке он внес множество предложений, не слишком серьезных, однако с отменой каждого, даже незначительного правила дышать становилось немного легче.

Он поднял на меня глаза, но ничего не ответил.

– Мы уже добавили в базу разрешенных цветов красный и желтый цвета. Теперь попробуем отменить разделение столовой на мужской и женский залы.

Снова взгляд и молчание. Я присела рядом.

– Ты чего молчишь?

Он подвинул ко мне свою черную папку, перевернул ее и открыл. Поверх других файлов лежала фотография семьи, которую я не видела прежде.

Я снисходительно покосилась на Реднера.

– Миленько. Только у меня нет желания рассматривать фотографии. – Я усмехнулась и достала из рюкзака серую папку. Я набросала новые предложения по изменению школьного устава, которые Брэндон должен был изучить.

– Посмотри внимательнее, Вёрстайл.

Я тяжело вздохнула, взглянув на фото. Что у нас тут? Улыбающаяся женщина лет пятидесяти и молодой человек, похоже, наш ровесник. Я смотрела на их лица, но не узнавала. Хотя парня я, кажется, видела, но мы точно не были знакомы.

– Это фотография моего приятеля, одного из членов команды по баскетболу. Он с родителями живет около Милитантов, – объяснил Реднер. – Фотографию сделали в День благодарения.

– Я рада за них. И за День благодарения, – буркнула я. Он начинал меня раздражать. Какое мне дело до фотографии незнакомых людей?

– Я сперва тоже увидел ее и не заметил ничего странного: два человека, мать и сын, на праздничной фотографии. Ничего необычного. А потом я пригляделся и понял, что на фото три человека. – Он ткнул пальцем в окно, где виднелся человеческий силуэт.

Трудно было увидеть лицо, не увеличив фото, однако эти рыжие волосы я бы узнала из тысячи. Твои волосы.

– И вот я увидел этого рыжего парня, с которым мы с тобой оба прекрасно знакомы. Ты даже ближе, чем я. Намного ближе, – он улыбнулся, почти оскалился, – и тут я подумал, что же Сид Арго мог делать у дома Милитантов в День благодарения? Они с Синтией давно не друзья. А когда увидел, что фотографию сделали в три сорок семь, то и вовсе удивился, ведь вызов из дома Милитантов, сообщающий о самоубийстве, поступил в три пятьдесят пять. Я точно знаю, мой отец выезжал на этот вызов. Но раз так, то, скорее всего, вы видели его, возвращаясь, как вы сказали, от школы. Там одна дорога. Разминуться невозможно. А если предположить, что он спрятался, заметив вас, то все равно, судя по времени, он мог видеть, как Милитант готовился к самоубийству, тогда почему не остановил его, а если Милитант был мертв, то почему Арго не вызвал полицию? Испугался? Но почему, если он не виноват? Столько вопросов. У моего отца появится еще больше, если он увидит эту фотографию.

– Но он же ее не увидит, – предположила я холодно.

Я бы сделала что угодно, лишь бы ее никто не увидел. Ты не должен был пострадать из-за меня.

– Удаляй ее, – ответил он строго. – Сейчас же.

Мы оба знали, что речь идет о фотографии, сделанной мной осенью в доме престарелых.

– Нет. Это