Тайный дневник Марии-Антуанетты - Кароли Эриксон

30 апреля 1789 года.

Специалист-англичанин говорит, что легкие Луи-Иосифа медленно сжимаются, потому что позвоночник искривляется все сильнее по мере того, как он взрослеет. К сожалению, врач ничем не может ему помочь.

Мы продолжаем ухаживать за ним, но после каждого приема пищи его неизменно тошнит. Немного помогает то, что мы даем ему пососать лед. Щеки у него горят в лихорадке, но он улыбается мне, и я знаю: ему приятно, что я рядом. Людовику невыносимо видеть страдания сына, посему он задерживается у его постели всего на несколько минут. Король расстраивается и начинает плакать, при этом он не хочет, чтобы слуги видели его слабость. Иногда он впадает в бешенство и начинает пинать стены и двери. Он ушиб левую ногу, она распухла, и доктор Буажильбер прикладывает к ней припарки.

Завтра состоится торжественное официальное открытие Генерального Совета.

6 мая 1789 года.

Вчера я сопровождала Людовика на первое заседание Генерального Совета. Я составила для него речь и помогла выбрать подходящий наряд. Он очень нервничал, но, на мой взгляд, вполне справился со своей задачей.

Мы вошли в зал заседаний под звон колоколов, отбивающих полдень. Церемониймейстеры преклонили колена, делегаты и зрители замолчали, и в зале воцарилась такая тишина, что я слышала шарканье золоченых туфлей Людовика и бряцание шпаг королевских гвардейцев, составлявших наш почетный эскорт.

Обстановка была очень торжественной и даже величественной – просторный зал выглядел внушительно со строгими дорическими колоннами, балконами и мозаичным потолком. Людовик сидел на троне, обитом красным бархатом, а ниже рядами располагались места, предназначенные для нескольких сотен депутатов. Среди них попадались и церковные сановники в черно-белых парадных одеждах, кое-кто из них надел ярко-красные кардинальские шапки и накидки, означающие их принадлежность к иерархам церкви. Знатные дворяне щеголяли парадными шпагами и разноцветными мундирами, их шляпы, башмаки и пальцы украшали многочисленные драгоценные камни, сверкающие холодным блеском. Последними были представители третьего сословия, простолюдины в простых строгих черных костюмах и белых париках.

Тишину нарушили несколько криков «Да здравствует король!», но их было немного. Потом мне рассказали, что когда в зал вошел Некер, его встретили бурными и продолжительными аплодисментами.

Мне было трудно сосредоточиться на происходящем, поскольку из головы у меня не выходил Луи-Иосиф, да и прошлой ночью мне почти не пришлось сомкнуть глаз, но все-таки я прислушивалась к речам. Людовик обратился к присутствующим с речью, он говорил в отеческой, мягкой и доброжелательной манере и все время щурился, поскольку плохо видел без очков. Некер монотонно бубнил о чем-то на протяжении трех или четырех часов, и его выступление походило на долгую проповедь. Мне было невыносимо жарко, и несколько раз я едва не заснула.

Когда мы уходили, несколько человек закричали «Да здравствует королева!» – и я поблагодарила их реверансом. Увидев это, они закричали громче, и я снова сделала реверанс, на этом раз дольше и ниже.

10 мая 1789 года.

Сегодня при дворе снова много разговоров о том, что ночью в небе были видны белые огни, которые называются «полярное сияние». Аксель объяснил, что для Швеции это вполне обычное явление, но во Франции оно случается чрезвычайно редко. Говорят, что это знамение и что вскоре должно случиться нечто необычайное.

Нам было и еще одно знамение. Примерно неделю назад Людовик вскарабкался на подмостки, установленные во внутреннем дворике дворца. Он хотел взглянуть, как рабочие ремонтируют фасад. Высоко над землей он оступился и полетел вниз. Он наверняка бы разбился, если бы упал на каменные плиты двора. Но по счастливому стечению обстоятельств его спас один из рабочих, который успел схватить короля за камзол и сохранил ему жизнь.

Странные белые огни в небе, чудесное спасение Людовика от неминуемой смерти, болезнь Луи-Иосифа… Все это, вместе взятое, внушает мне даже не страх, а ужас. Я написала обо всем Иосифу.

22 мая 1789 года.

Мой дорогой и любимый сын превратился в тень себя прежнего. Исхудавший и почти прозрачный, он лежит на белых простынях в постели. Он пытается заговорить, но с губ его срываются лишь неразборчивые звуки. Иногда, стоит мне войти в комнату, он отворачивается лицом к стене. Я приношу ему леденцы с конской мятой, которые он с удовольствием сосет.

Доктора исследуют его мочу и встревоженно качают головами, бормоча «Очень болен» и «Смертельно болен».

Я молюсь Святому Иову, а на шею Луи-Иосифу повесила медальон с изображением Христа. «Возьму на себя страдания маленьких детей», – говорил Иисус. У меня все больше седых волос.

29 мая 1789 года.

Сегодня я держала спящего Луи-Иосифа за руку, когда слуги пришли обмерить его.

– Для чего? – вскричала я.

– Чтобы сделать гроб по размеру, мадам, – ответили мне.

2 июня 1789 года.

Сегодня во всех церквях и храмах Франции прошли богослужения, на которых прихожане молились о сохранении жизни дофина. Даже депутаты прекратили на время свои склоки и споры по поводу голосования, чтобы склонить головы и помолиться за мальчика, который должен был стать Людовиком XVII. Его соборовали перед смертью.

12 июня 1789 года.

Я пришла в свое тайное убежище, в грот в Маленьком Трианоне, чтобы предаться скорби в одиночестве. Четыре дня назад Луи-Иосиф был предан земле. Нам не разрешили присутствовать на его похоронах, поскольку это была официальная церемония, организованная государством для прощания с наследником престола. В данном случае закон запрещает родителям принимать в ней участие. Мы с Людовиком скорбели о нем в одиночестве в часовне, и к нам присоединился аббат Вермон. Он плакал, не скрывая слез, потому что очень любил Луи-Иосифа за кротость и добродетель.

Неужели все те, кто проявляет кротость и смирение, должны умереть? Каковы же в таком случае мои перспективы? Я знаю, что в душе моей есть место добродетели. Я продолжаю раздавать еду – не только в Версале, но и в Париже, где в последние недели цена на хлеб подскочила до небес. Парижане голодают и ропщут.

Да, во мне живут и доброта, и великодушие. Но я никак не могу назвать себя кроткой и смиренной. Совсем наоборот. Когда министры приходят ко мне и оставляют на подпись Людовику (то есть мне) очередную кипу бумаг, я начинаю громко протестовать.

– Как вы можете приходить к нам в такое время? – вопрошаю я. – Разве вы не видите, что и мы, и весь двор в трауре?

Я разговариваю с ними зло и раздраженно, министры и их заместители отводят глаза, кладут бумаги мне на стол и поспешно удаляются.

У меня нет физической возможности прочитать все документы, которые они приносят. Я бы не могла сделать этого, даже если бы не чувствовала постоянной усталости, не была в подавленном состоянии и не скорбела о сыне.