Тайный дневник Марии-Антуанетты - Кароли Эриксон

6 марта 1787 года.

Да простит меня Господь, но иногда мне хочется умереть.

Мне по-прежнему присылают анонимные злобные и отвратительные письма. И я не могу не читать их. Какими же злыми и жестокими бывают люди! Когда же они перестанут мучить меня? Ведь я всего лишь пытаюсь помочь Людовику. Пытаюсь изо всех сил, и потому делаю лишь то, что считаю должным.

17 марша 1787 года.

Затея с созывом Ассамблеи нотаблей – Станни язвительно называет ее Ассамблеей ничтожеств, и я согласна с ним – окончилась полной неудачей. Как обычно, меня обвиняют в том, что она распалась из-за меня, хотя правда заключается и том, что во всем виноваты сами делегаты. Инициатором ее издания выступил Генеральный инспектор – контролер Калон, который утверждал, что нотабли,[1]собравшиеся в Париже же со всей Франции, способны ускорить продвижение реформ в государстве. Он ее организовал, и он же попытался влиять на принимаемые ею решения. А когда нотабли взбунтовались и оказались неспособны ни на что, кроме ссор и взаимных оскорблений, Людовик уволил Калона. Так что это была целиком и полностью идея короля, и я не имею к ней никакого отношения, что бы ни говорил по этому поводу Калон.

Ах, если бы хоть кто-нибудь встал на мою защиту! Не моя вина в том, что Франция более не может найти кредиты или что Людовику некого больше назначать на руководящие посты. В ночных кошмарах ему снится, что английский флот приближается к нашим берегам, чтобы высадиться и завоевать нас. Он кричит во сне: «Я сдаюсь! Сдаюсь!» И когда такое случается, рядом с ним нет ни Калона, ни других нотаблей, чтобы утешить его. Утешаю и успокаиваю его я, а не кто-то другой. Я подбадриваю его. А на следующий день, по настоянию Людовика, я встречаюсь с министрами, потому что он не может заставить себя разговаривать с ними так, как должно королю. Я единственная, кому он доверяет. И я не могу обмануть его доверие и подвести его.

6 апреля 1787 года.

Ассамблея нотаблей кое-как функционирует, хромая на все четыре ноги. Я похожа на нее, потому что тоже с трудом ковыляю по жизни, зачастую не справляясь со своими четырьмя детьми. А о своей крошке, маленькой Софи, вообще не могу писать, меня душат слезы. Она такая крошечная и слабая, что, когда она родилась, доктор Сандерсен покачал головой и сочувственно похлопал меня по руке. В словах не было нужды. Я знаю, он думал, что она скоро умрет. Тем не менее, к всеобщему удивлению, малышка все-таки взяла грудь и начала сосать, так что она все еще с нами, пусть совсем крошечная и слабенькая.

По ночам я сижу у кроватки Софи, качаю ее и напеваю колыбельные, и иногда ко мне на колени забирается Луи-Иосиф и замирает, прижавшись. Луи-Шарль, мой здоровый сынишка, радует меня своей силой и жизнерадостностью, но он боится темноты и зовет меня к себе по ночам. Да и Муслин время от времени нуждается в утешении и комфорте, хотя ей скоро исполнится девять лет и она стала настоящей маленькой дамой. Мне положительно необходимо выспаться. В последнее время я ощущаю постоянную усталость. Доктор Буажильбер говорит, что мое тело изнурено и истощено четырьмя беременностями. А как же женщины-крестьянки, у которых в моем возрасте часто бывает по десять-двенадцать детей и которым еще хватает сил работать в поле и убирать урожай наравне с мужчинами? Я думаю, меня измучили тревога и беспокойство.

26 мая 1787 года.

Вчера новый первый министр королевства, архиепископ Ломени де Бриенн, распустил Ассамблею нотаблей и отправил благородных господ по домам. Они были очень злы, и я уверена, что мы еще услышим о них. Но главный вопрос по-прежнему остается открытым: сумеет ли новое правительство получить кредиты?